— А эта в курсе?
— Наиля не в курсе. И не надо. Это моё дело.
Наиля стояла с лейкой над грядкой перцев. Вода шла через край и размывала землю под кустами, а она не переставляла руку. Говорили в двух метрах от неё, на веранде, через сетку от комаров: свекровь и Рустам, её муж девятнадцать лет.
Полчаса назад Фания Ахметовна сказала ей у крыльца:
— Наиля, ты бы не садилась к нам. Мы тут с Рустамом по делу.
— Хорошо, — сказала Наиля.
Дача под Лаишево, шесть соток, дом с верандой. Брали двенадцать лет назад, в ипотеку на два года, платили вдвоём.
К четырём приехала Карина, дочь Рустама от первого брака. Двадцать пять лет, белая машина в кредит — Наиля знала про кредит, потому что Рустам зимой сам обмолвился: семнадцать тысяч в месяц, тяжело девочке.
Карина прошла в дом, разулась не у порога, а в коридоре.
— Наиля Ильдусовна, а полотенца поменяли? В прошлый раз были синие, жёсткие какие-то.
— В шкафу, в комнате.
— А достанете? Я с дороги.
Наиля вытерла руки о фартук, дошла до шкафа, принесла полотенце.
— Спасибо. И воды бы холодной.
Свекровь на веранде улыбнулась впервые за день.
— Каринушка приехала. Хоть кто-то родной.
Тимур сидел на крыльце с телефоном и головы не поднимал. Одиннадцатый класс, в августе подготовительные курсы по физике — сорок восемь тысяч за семестр. Разговор про эти курсы шёл в семье с февраля и каждый раз заканчивался одинаково: сейчас не время, потерпим, к августу решим.
Наиля терпела третий год. Зуб верхний слева ныл с позапрошлой зимы, врач сказал — коронка, двадцать две тысячи, тянуть не надо. Отпуск два года подряд она переписывала с июля на «без сохранения», потому что Рустам говорил: денег в этом году нет, ты же бухгалтер, ты же видишь.
Она видела. Главный бухгалтер транспортной компании, девятнадцать лет на цифрах.
Просто смотрела не туда.
За ужином их было пятеро.
— Наиля, соль подай, — сказал Рустам, не поворачиваясь.
Она подала.
— И хлеб потоньше режь, а то как для собак.
Нарезала.
— Ты видела, у Кариночки маникюр какой? — Фания Ахметовна взяла руку внучки и показала всем, как товар на прилавке. — Тыща восемьсот, говорит.
— Бабушка, две двести.
— Ну две двести. Девочка себе может позволить.
Наиля положила ложку. Три недели назад она отдала свою куртку в химчистку за четыреста рублей вместо новой за восемь тысяч, и Рустам тогда сказал: правильно, ещё сезон отходит.
— Наиля Ильдусовна, а окно закройте, дует.
Наиля встала и закрыла окно.
— И посуду потом не в машинку, а руками. Машинка налёт оставляет. Я в гостях всегда прошу руками.
— В гостях, — повторила Наиля.
— Ну да. У вас же. А что?
— Ничего.
Рустам ел и смотрел в тарелку.
— Наиля, — свекровь отставила чашку. — Ты Тимурке объясни, что физика его — блажь. Сорок восемь тысяч! У людей на такие деньги свадьбы гуляют.
— Ба, мне без физики никуда.
— Куда никуда. В армию сходишь, потом видно будет. Рустамчик мой в армии был и человеком стал.
— Мама, не надо, — сказал Рустам.
— А что не надо? Я мать. Я тебя на ноги поднимала, я имею право сказать.
Тимур ушёл в дом.
В понедельник Рустам позвонил ей на работу.
— Слушай, мне в банке рефинансирование считают. Скачай выписку в приложении и посчитай, сколько у меня в месяц по платежам выходит. Ты же бухгалтер.
Приложение к его счёту стояло у Наили на телефоне четвёртый год: она платила коммуналку, налоги, взносы. Она открыла выгрузку и по привычке поставила период не двенадцать месяцев, а тридцать шесть. Так надёжнее сходится.
Файл пришёл в 14:20. Тридцать шесть страниц, все счета.
Она открыла его так, как открывала любой документ по работе: сначала итоги, потом обороты, потом расшифровка.
Регулярный платёж. Каждое пятое число. Сорок пять тысяч. Получатель — Гилязова К. Р. Назначение — погашение кредита.
Первый — июнь двадцать третьего.
Отдельно два платежа: июль двадцать третьего — восемьсот тысяч, «первоначальный взнос по ДДУ». Сентябрь двадцать четвёртого — двести десять тысяч, «отделка».
Наиля посчитала. Сорок пять на тридцать шесть — миллион шестьсот двадцать. Плюс восемьсот десять. Два миллиона шестьсот тридцать тысяч.
Она посчитала ещё раз. Ошибки не было.
Коронка — двадцать две. Вторая, которую тоже надо, — двадцать две. Абхазия на трёх, куда не поехали два года подряд, — сто шестьдесят. Ванная, где плитка отходит с двадцать второго года, — двести восемьдесят. Курсы Тимура — сорок восемь.
Пятьсот тридцать две тысячи.
Из двух миллионов шестисот тридцати.
Наиля сохранила файл на флешку и в облако. Потом позвонила Рустаму и сказала, что в приложении какая-то ошибка, посчитает вечером.
В четверг она зашла к Гульнаре. Они вместе учились в финансовом, потом Гульнара переучилась на юриста и вела семейные дела в конторе на Островского.
— Я просто спросить.
— Ну спрашивай.
Наиля рассказала. Гульнара крутила ручку и не перебивала.
— Квартира на кого?
— На Карину. Единственная собственница. Ипотека тоже на ней, платит он.
— Деньги откуда шли?
— Со счёта Рустама. Туда с двадцать первого года идёт и моя зарплата. Сто двадцать пять на руки.
Гульнара положила ручку.
— Тогда так. Всё, что заработано в браке, — общее, и неважно, на чьём счету лежит. Если один супруг распорядился общими деньгами не в интересах семьи и без согласия второго, эти средства при разделе включаются в состав совместно нажитого, и в твою пользу взыскивается половина. Доказывать, что тратил на семью, будет он, не ты.
— Он скажет, что это ребёнок.
— Карине двадцать пять. Алиментных обязательств нет, содержать её он не обязан. Это дарение. Из общих денег. Без твоего согласия.
Наиля молчала.
— Тебе нужны выписки за весь период с назначениями платежей и справки о твоих доходах.
— Есть.
— Ну естественно, — Гульнара усмехнулась. — Главбух пришла просто спросить.
В пятницу вечером, на кухне на Ямашева, Наиля положила перед мужем одну страницу. Столбиком — тридцать шесть платежей.
Рустам взял. Прочитал. Положил обратно.
Она была готова к тому, что он начнёт врать. Или кричать. Или скажет «я всё объясню».
— Ну да, — сказал Рустам. — И?
— Два миллиона шестьсот тридцать тысяч.
— И что?
— Это общие деньги.
Он налил себе воды. Спокойно, будто она спросила, во сколько он завтра выезжает.
— Это моя дочь, а не твоя. На неё я имею право тратить.
Наиля стояла у стола.
— Я три года не лечу зубы.
— Так лечи. Кто тебе не даёт?
— Ты. Каждый раз, когда я говорила, ты отвечал, что денег нет.
— Значит, не было. — Он поставил стакан. — Наиля, ну ты чего. Каринка одна, мать у неё пьющая, я ей должен был жильё сделать. Своя кровь — это святое.
— А Тимур?
— Тимур в семье живёт. У него всё есть.
— Ему на курсы сорок восемь тысяч.
— Найдём.
— Где?
Он поморщился.
— Вот с тобой всегда: где, сколько, покажи. Насчиталась в конторе — теперь дома считаешь. Я работаю, я приношу, я решаю куда. Всё.
Наиля забрала страницу со стола.
В субботу приехала свекровь. Не позвонив, с сумкой и с Кариной. Села в кресло, сумку поставила на пол.
— Наиля. Ты подняла шум.
— Я задала вопрос.
— Ты залезла в чужой счёт.
— В общий.
— Не перебивай. — Фания Ахметовна поправила платок. — Рустам мужчина. Он решает. Ты девятнадцать лет за его спиной живёшь — живи спокойно.
— Я девятнадцать лет работаю главным бухгалтером.
— Ну работаешь. Все работают. Дело в другом. Карина одна осталась. Я внучку не брошу.
Карина в это время открыла шкаф в прихожей и переставляла там что-то.
— Наиля Ильдусовна, а можно я старые куртки вниз уберу? Они место занимают.
— Нельзя.
— Ну ладно.
— Так вот, — продолжила свекровь. — Я подумала, как тему закрыть. У тебя однокомнатная на Восстания, от матери.
— Есть.
— Продай и вложи в общее. И на зубы твои будет, и ремонт сделаете, и Тимурке на курсы. И всем хорошо.
Стало слышно, как в подъезде хлопнула дверь лифта.
Однушку Наиля получила по наследству в двадцатом году. Тридцать четыре метра, пятый этаж, панель. Мать умирала полгода, и последние три месяца Наиля жила там на раскладушке.
— Вложить в общее, — повторила Наиля. — В то, из которого два миллиона шестьсот тридцать ушли Карине.
— Опять ты со своими цифрами.
— Я всю жизнь с цифрами.
— И толку? — свекровь посмотрела на неё в упор. — Дочери нет, второго не родила, поздно уже. Один сын — и то весь в свою породу. Всё в работу.
Наиля молчала. Потом села на стул у стены, аккуратно, как садятся, когда в спине что-то не то.
— Поздно, — сказала она.
— Поздно. Что, неправда?
— Правда.
Она встала и вышла на кухню. Поставила чайник. Не потому, что хотела чай.
Карина зашла за ней.
— Наиля Ильдусовна, вы не расстраивайтесь. Бабушка резкая, но правду говорит. Квартира стоит и стоит, а тут польза будет.
— Твоя квартира на кого оформлена?
— На меня.
— А взнос и отделку кто платил?
Карина пожала плечами.
— Папа помогал.
— Сколько?
— Я не считала. Он же папа.
Наиля выключила чайник, не дожидаясь, пока закипит.
Через три дня Тимур перестал с ней разговаривать.
Приходил из школы, шёл в комнату, закрывал дверь. Ел, когда её не было на кухне. На вопросы отвечал «нормально» и «не знаю».
На четвёртый день она села напротив него.
— Что тебе сказали?
— Бабушка сказала, что ты хочешь всё поделить и папу выгнать. Из-за денег. И что из-за твоей жадности я на курсы не пойду, потому что папа теперь ничего не даст.
— Ещё что?
— Карина сказала, ты завидуешь. Что у тебя своей дочери нет, поэтому ты ко мне… — он запнулся. — Ну, не так.
Наиля открыла телефон, нашла файл и повернула экран к сыну.
— Каждое пятое число, три года. Сорок пять тысяч. Читай фамилию получателя.
Тимур читал долго.
— Это Каринина?
— Да.
— А это что за восемьсот?
— Взнос за её квартиру. Из общих денег. Моих и папиных.
Он листал вверх и вниз, как листают, когда надеются, что дальше будет другое.
— А курсы сколько стоят?
— Сорок восемь тысяч. Тут два миллиона шестьсот тридцать.
Тимур положил телефон экраном вниз.
— Я думал, у нас правда нет денег, — сказал он. — Я поэтому с девятого класса ничего не просил.
Наиля забрала телефон и вышла. В коридоре постояла минуту.
Заявление она подала в среду, двадцать четвёртого июня. Никому не сказав. Гульнара составила: расторжение брака, раздел совместно нажитого имущества, включение в состав общего имущества денежных средств, израсходованных супругом без её согласия и не в интересах семьи, — два миллиона шестьсот тридцать тысяч, подтверждённых выписками за тридцать шесть месяцев.
К иску пошли справки о её доходах с двадцать первого года, выписки с назначениями платежей, выписка из реестра о единоличной собственности Гилязовой К. Р. на квартиру в жилом комплексе на Сибирском тракте.
И скриншот. Февраль двадцать третьего, сообщение Рустама: «Наиля, переведи 90 тысяч на мой счёт, у меня лимит. Верну». Она перевела. Он не вернул. В том же месяце ушли первые сорок пять на Карину.
Рустам узнал о разводе из повестки. Достал конверт из ящика во вторник, поднимаясь с работы.
Вечером положил повестку на стол.
— Это что?
— Повестка.
Он сел. Помолчал. Потом сделал то, чего не делал девятнадцать лет: встал, насыпал в чашку кофе, налил воды и поставил перед ней.
— Давай нормально поговорим. Мы же семья.
— Семья, — сказала Наиля.
— Ну а как. Девятнадцать лет. Сын. Дача. Ты из-за денег всё рушить будешь?
— Из-за двух миллионов шестисот тридцати.
— Да я верну!
— Откуда? В марте у тебя на плитку сорока тысяч не было.
— Каринка отдаст.
— У Карины ипотека, которую платишь ты, и кредит на машину семнадцать в месяц. Ты сам говорил.
Он повертел повестку, посмотрел с обеих сторон.
— Это Гульнара твоя влезла, — сказал он наконец. — Вы меня с семьёй поссорили. Довольны?
Кофе стоял перед Наилёй и остывал. Она к нему не притронулась.
На первое заседание в конце июля Рустам пришёл с матерью. В коридоре Фания Ахметовна громко объясняла кому-то, что невестка хочет сына по миру пустить, а он дочь родную поднимал.
Судья спросил про назначение платежей. Рустам сказал: помогал дочери, потому что дочь. Судья спросил, было ли согласие супруги. Рустам сказал, что не обязан спрашивать.
Гульнара передала выписки за все тридцать шесть месяцев и справки, из которых было видно: за эти три года с зарплаты Наили на счёт мужа поступило четыре миллиона сто тысяч.
Фания Ахметовна с места сказала: «Он мужчина, он решает». Судья предупредил её, а во второй раз попросил выйти из зала.
Решение вынесли двадцать первого августа. Средства, израсходованные Рустамом, включили в состав общего имущества, компенсацию взыскали — миллион триста пятнадцать тысяч. Дача осталась Наиле, доля Рустама зачтена в счёт компенсации. Квартиру на Ямашева определили к продаже с разделом денег пополам. Однушка на Восстания в раздел не вошла: наследственное имущество личное и разделу не подлежит. Гульнара написала это отдельной строкой заранее.
После оглашения Рустам сложил бумаги в файл и стоял с ним в руках, пока в зал не зашли по следующему делу.
Квартиру продали в сентябре за девять миллионов двести. Свою половину Рустам получил и через месяц отдал часть Карине — закрывать её автокредит. Живёт у матери на проспекте Победы. Дина из бухгалтерии, у которой сестра в том же подъезде, говорит: ругаются через день. Фания Ахметовна считает, что Карина должна вернуть хотя бы половину, а Карина квартиру трогать не собирается.
Карина написала один раз: «Наиля Ильдусовна, зачем вы так с папой? Он вам ничего плохого не сделал». Наиля прочитала, не ответила и убрала номер в чёрный список.
Свекровь позвонила в конце августа. Сказала, что ноги её на этой даче больше не будет и что бог всё видит. Наиля выслушала и положила трубку. Больше не звонила.
Рустам позвонил в октябре — не извиняться, а спросить, где документы на машину и не знает ли она, почему у матери по утрам не идёт горячая вода. Наиля сказала, что не знает.
Тимур пошёл на курсы первого сентября. Сорок восемь тысяч, из компенсации. За неделю до этого он зашёл на кухню и сказал: «Мам, извини, что я тогда молчал». Она сказала: «Хорошо». Больше они об этом не говорили. Обнимать её он не стал, и она не стала.
Двушку они снимают на Гаврилова — тридцать восемь тысяч, до школы двадцать минут. Однушка на Восстания сдаётся, деньги свои.
На новой кухне капало из смесителя. Наиля посмотрела, как это делается, купила набор прокладок за сто девяносто рублей, разложила на подоконнике ключи и открутила гайку. Шестнадцать минут.
Потом взяла телефон и записалась к стоматологу. Сразу на обе коронки.
Муж забыл, что у него есть жена и ребёнок и отдавал пол зарплаты родным. Но я напомнила очень жёстко