— Стол где?! Люди с электрички, а у неё шаром покати!
Вера закрыла крышку ноутбука.
На террасе стояла Тамара Ильинична с двумя пакетами, за ней у калитки топталось ещё четверо: сестра Зоя с сумкой-тележкой, её Геннадий, младший сын Юлик и его Алиса. Олег вышел из дома, забрал у матери пакеты и мимо жены прошёл на кухню.
— Я говорила, что не отмечаю, — сказала Вера.
— Пятьдесят лет — не отмечает она! Бога побойся! Люди два часа на электричке, потом от станции на такси, а она не отмечает!
Тамара Ильинична прошла в комнату не разуваясь, оглядела стол, сдвинула ноутбук Веры на подоконник и хлопнула по столешнице ладонью.
— Раздвигай! Нас семеро.
Зоя уже открывала шкафчики на кухне. Нашла салатницу, вытряхнула из тележки три банки — огурцы, помидоры, кабачковая икра — и расставила их в ряд, как на прилавке.
— Своё, домашнее. А то в магазине одна химия.
Юлик открыл холодильник, постоял, взял с полки нарезку и стал есть стоя, из пакета. Алиса прошла по дому на каблуках — из зала в коридор, из коридора на лестницу, — постучала костяшкой по перилам и крикнула сверху:
— Мама Тома, тут метров восемнадцать, не меньше! И окно на юг!
— Я же говорила! — отозвалась свекровь. — Говорила: место есть!
Олег вышел на крыльцо проверить угли. Углей в мангале не было. Он всё равно проверял их двадцать минут.
Вера достала из морозилки два пакета фарша, поставила греться воду и включила чайник. Праздновать она не собиралась. Просто в доме сидело семь человек, а дом был её.
— Верочка, ты картошку-то ставь! — командовала Тамара Ильинична, разворачивая на столе торт в коробке. Ценник с ленты она не отодрала: 349, акция. — И салат руби. Юлик оливье любит, он с детства только оливье.
— В доме нет продуктов на семь человек.
— Так пошли Олега! У тебя же зарплата — люди столько за полгода не видят!
Зарплата у Веры была сто девяносто. Аналитик, удалёнка, пятнадцать лет в одной конторе. Об этой цифре в семье мужа знали все, включая, кажется, соседей Тамары Ильиничны по подъезду в Дедовске.
Вера посчитала в голове быстро, как считала всегда.
Тульская двушка от бабушки, по наследству, оформленная в девятнадцатом на неё одну, ушла за четыре девятьсот. Мамин перевод — два двести, прямо на счёт продавца. Плюс свои полтора миллиона, копившиеся по чуть-чуть. Восемь шестьсот, лето двадцать второго, дом с участком в двенадцать соток.
Вклад Олега за пять лет — девяносто тысяч. Столько стоил забор со стороны дороги. Квартальную премию, сто двадцать, он потратил на литые диски: на старых стыдно к матери приезжать.
— Олег! — Тамара Ильинична высунулась в окно. — Езжай в «Магнит», привези курицы, майонеза и лимонада! Юлик лимонад любит!
Юлику было тридцать четыре года.
Через час стол был накрыт. Курицу жарила Вера, оливье рубила Вера, посуду носила Вера. Зоя сидела и командовала, куда ставить её банки. Геннадий взял с блюдца солёный огурец и ел его молча, глядя в стену.
— За юбиляршу! — Тамара Ильинична подняла рюмку. Кольца на пальцах стукнули о стекло. — Хоть и не заслужила ты, Верочка, такого стола, но мы люди не злые.
— Спасибо, — сказала Вера.
Дальше говорила только свекровь. Про то, как тяжело жить в однушке. Про то, что Алисочка беременная — на третьем месяце, но уже беременная, и это главное. Про то, что молодым надо помогать, а не сидеть на своих метрах, как сыч на суку.
Мимо забора шла соседка. Тамара Ильинична поднялась и крикнула в открытое окно:
— Валентина! Здравствуй, дорогая! Смотри, какой дом сыну подняли, своими руками всё!
Валентина кивнула и пошла дальше.
Телефон у свекрови зазвонил на середине следующего тоста. Она положила трубку на клеёнку и нажала громкую.
— Лариска, ты? Говори громче, я очки в поезде оставила, кнопки не вижу!
Вера в это время стояла у мойки, спиной. Ей было отлично слышно.
— Мам, ну как там? Согласилась?
— Да что она согласится! Она пока не в курсе! Мы сначала посидим, а потом Олег скажет. Мансарду Юлику с Алисой отдадут, я уже всё посмотрела. Прописать надо срочно, пока Алисочка в декрет не ушла, а то с выплатами морока!
— А Вера?
— А куда она денется! Дом-то Олегов, он муж, ему половина! Она без детей, ей и низа хватит, они с Олегом в зале спят, я знаю. Кому она это всё оставит, кошкам своим? Своя кровь — это святое!
Юлик тянулся вилкой за куском курицы. Алиса смотрела в телефон. Геннадий положил огурец на край тарелки и больше не поднял.
Вера закрыла воду. Вытерла руки. Села на своё место за столом.
— Тамара Ильинична, у вас громкая связь включена.
Свекровь схватила телефон, ткнула пальцем не туда, потом туда, и разговор оборвался. Секунды три в комнате было тихо.
А потом её понесло уже вслух, потому что таиться стало нечего.
— И что?! И правильно всё сказала! Не для тебя одной этот дом строился, деточка!
— Не для меня одной?
— А для кого?! Мы с Олегом тут всё поднимали! Я сюда каждое лето ездила, я тут грядки копала, пока ты в компьютере сидела! Ты пришла на всё готовенькое и решила, что барыня!
— Мама Тома правду говорит, — вставила Алиса. — Мы же не чужие.
— Не чужие! — свекровь ткнула рюмкой в сторону стены, где висел телевизор. — Вот, глядите, люди: это нам Олежек подарил, сыночек мой старший, на прошлый Новый год! А она бы копейки не дала!
Телевизор Вера выбирала сама, на маркетплейсе, в декабре, со своей карты. Доставку принимала свекровь.
— Ни кола ни двора у твоих, а нос до неба! — продолжала Тамара Ильинична. — Мать у тебя в Туле в хрущёвке сидит, а ты тут барствуешь! Живёте вдвоём, как два сыча, детей нет и не будет — поздно тебе, пятьдесят лет, кого ты родишь-то! А у Юлика ребёнок! Родная кровь!
Вера положила вилку на скатерть. Ровно, зубцами вниз.
— Поздно, — повторила она.
— Поздно! И слава богу, что поздно, а то ты бы и ребёнка в свои квадратные метры не пустила!
Олег изучал угол клеёнки. Пальцем поддевал загнувшийся край и отпускал. Хозяин дома, который весь день исполнял номер «меня тут нет», перешёл к номеру «а я вообще молчу».
— Олежек, скажи ей! — Тамара Ильинична повернулась к сыну. — Скажи, что ты муж и имеешь право! Пусть в понедельник идут в МФЦ и Юлика прописывают! И Алисочку заодно, чтоб два раза не ездить. А дальше мансарду ремонтировать будем, я уже с человеком говорила, он за триста пятьдесят всё сделает под ключ. И лестницу пусть переносят, с этой беременной не походишь.
— Мам, ну давай потом, — сказал Олег в клеёнку.
— Не потом! Сейчас! Я мать, я вас троих одна на ноги поднимала, я имею право просить!
— Триста пятьдесят у кого? — спросила Вера.
Свекровь моргнула.
— Ну как у кого. У вас же деньги есть. Да я эти твои двести тысяч, что на Юликову свадьбу брала, и то ещё не…
Она осеклась.
Поздно. За столом сидело семь человек, и слышали все.
Вера достала телефон. Не конверт, не бумагу — телефон. Открыла мессенджер, пролистала вверх, до июня двадцать третьего, и развернула экран к свекрови.
— Читайте. Вслух не надо, я помню.
«Верочка, доброго дня. Переведи двести тысяч на свадьбу Юлику, у нас с Ларисой не набирается. Осенью отдадим, ты же знаешь, я никогда не подводила. Только Олегу не говори, он расстроится».
— Это личное! — Тамара Ильинична дёрнулась к телефону.
— Это переписка. Она у меня не удалена. И чек перевода не удалён.
Зоя перестала жевать. Геннадий отодвинул рюмку от себя на ладонь.
— Ну и что! — свекровь вскинулась. — Двести тысяч! Да мы Олегу больше отдали! Мы этот дом с ним вдвоём вытягивали, я тут баню ставила!
— Баню?
— Баню! В мае! Своими руками почти!
В калитку постучали. Вошёл сосед Виктор — в рабочих штанах, с пакетом, в пакете виднелась палка сырокопчёной в нарядной плёнке.
— Вера Николавна, с юбилеем! Я думал, вы одни, а у вас люди.
— Люди, Витя. Заходи. Ты когда мне баню ставил?
— В сентябре. Двадцать третьего года. — Он поставил пакет на подоконник. — Как раз перед дождями закончили. А что?
— А платил кто?
Виктор пожал плечами так, как пожимают, когда вопрос кажется глупым.
— Дак за всё вы платили. Четыреста восемьдесят вышло с котлом. Я вам чеки отдавал, вы их в файлик складывали. — Он посмотрел на Тамару Ильиничну. — Здравствуйте. А вы, извиняюсь, в мае приезжали, да. Я вам ещё воду с колодца носил, у вас спина болела.
Алиса первый раз за вечер подняла глаза от телефона.
— Мам, — вдруг сказал Юлик, не отрываясь от тарелки. — Ну ты же сама её просила перевести. Я при тебе сидел, когда ты писала.
— Замолчи! — зашипела свекровь. — Тебя не спрашивают!
Вера встала. Прошла в спальню. Вернулась с тремя листами и положила их на скатерть.
— Выписка из ЕГРН. Собственник один. Я.
Второй лист.
— Свидетельство о праве на наследство. Двушка в Туле, от бабушки, оформлена на меня в девятнадцатом, до знакомства с Олегом. Продана за четыре девятьсот.
Третий.
— Выписка из банка. Два двести от моей матери, прямо на счёт продавца, в назначении платежа — оплата за дочь по договору купли-продажи этого дома. Дар мне, а не нам. Личные деньги, при разводе не делятся. И полтора миллиона моих накоплений, они тоже в выписке видны.
Она положила ладонь на бумаги.
— Восемь шестьсот. Ровно цена дома. Считать до рубля я умею, это моя работа.
— Олег муж! — выкрикнула Тамара Ильинична. — Ему половина по закону положена!
— Половина совместно нажитого. Вклад Олега в этот дом — девяносто тысяч, забор от дороги. Диски в гараже к дому отношения не имеют. Прописан он у вас, в Дедовске. Прописка, кстати, вообще не право собственности — говорю, чтобы вы своего человека с ремонтом не вводили в расход.
— Да ты… да ты жлобиха! — свекровь встала, оттолкнув стул. — Змея подколодная! Ноги моей здесь больше не будет!
— Хорошо.
Тамара Ильинична дошла до порога комнаты и села обратно на стул.
Алиса спустилась с мансарды с двумя тряпичными сумками — успела перенести. Постояла.
— Юлик. Мы что, зря ехали?
Геннадий поднялся, взял свою кепку с гвоздя у двери и сказал в никуда:
— Зоя, поехали. На девять двадцать успеем.
Зоя молча стала складывать свои банки обратно в тележку. Икру кабачковую забрала уже открытую, накрыв блюдцем.
Олег вышел на крыльцо с сигаретой. Курил долго, до фильтра. Потом заглянул в окно.
— Вер, я мать до станции провожу. Я, наверное, у неё переночую. Ну, чтобы она не одна.
— Ночуй.
— Ты не думай, я вообще не в курсе был про прописку.
Вера собирала со стола тарелки.
— Олег. Ты знал, что я не хочу отмечать. Ты знал, что их семеро. Такси со станции кто заказывал?
Он посмотрел на пряжку своего ремня и ничего не ответил.
Уходили всей группой, к автобусу. Алиса катила сумку по гравию и говорила Юлику что-то короткое и злое. Тамара Ильинична шла первой, прямая, с торговым пакетом, в котором лежал торт с неотодранным ценником — свой торт она забрала.
Вера закрыла калитку и накинула щеколду.
Через две недели зашла тётя Валя, соседка через забор, — у неё сестра живёт в Дедовске в том же доме, второй подъезд. Юлик с Алисой переехали к матери в однушку, на четвёртый день Алиса уехала к своей маме в Клин, и беременность там теперь обсуждают в других выражениях, чем за столом.
Тамара Ильинична рассказывает на лавочке, что невестка-аферистка обманом записала на себя дом её сына и что на такое даже суда нет. Зоя с Геннадием на её звонки не отвечают: Геннадий, как передали, сказал один раз — «Тома, ты Виктора при мне позвала, я всё слышал» — и трубку положил. Лариса позвонила Вере сама, один раз, спросила только, точно ли дом не Олегов.
Олег звонил девять раз. Первые три — объяснить, что он ни при чём. Потом — что мать плачет. Потом — что у него в гараже остались диски и он приедет за ними в субботу. Вера ответила один раз, коротко: диски вынесут за калитку, забирать после двенадцати.
В четверг она отнесла в мировой суд заявление на развод — в ЗАГС Олег идти отказался. В понедельник Виктор пришёл с шуруповёртом и поменял цилиндр в калитке, старый выбросили в бак у поворота.
Второй ключ от нового замка Вера убрала в сейф, к выписке.
— Руки убрал от моей двери! — рявкнула я, глядя на деверя. — Я не социальная служба и кредиты твои оплачивать не нанималась!