Мама держала стремянку двумя руками и смотрела вверх.
– Катюш, ниже бери. Порвёшь по шву.
Крючки не лезли в петли, я дёргала ткань, и штора сползала мне на голову. За окном во дворе кто-то катал по асфальту пустую бочку.
– Всё, – сказала я и слезла. – Держится.
Мама отступила на шаг и склонила голову набок.
– Вот теперь как у людей.
Жили мы при общежитии техникума, в служебной комнате на первом этаже. Мама работала кастеляншей: выдавала бельё, считала наволочки, штопала пододеяльники до ночи, если утром ждали проверку. Комната была узкая, окно во двор, герань на подоконнике, клеёнка в мелкую клетку. Зато отдельная, со своим замком.
Отца я почти не помню. Он ушёл, когда мне было четыре, и мама говорила про него одно слово: пил.
В тот июльский вечер мы сидели с чаем и сушками, и мама вдруг сказала:
– Кать. Случись что – держись тёти Тани. Она мне сестра. Родная кровь.
– Чего это вдруг случись?
– Ничего не случится, – сказала мама и стала складывать стремянку. – Ты просто знай.
Я не переспросила. Мне было девятнадцать, я училась на втором курсе на бухгалтера, и мне казалось, что «случись что» бывает только у чужих людей.
В сентябре мамы не стало. Всё вышло быстро, за три недели. Из тех дней я помню только запах хлорки в больничном коридоре и то, как в кармане куртки у меня звенела мелочь.
Хоронили её от техникума. Тётя Таня привезла венок и командовала на кухне, кто что режет.
На девятый день она забрала мамину швейную машинку. Сняла со стола, замотала в старое одеяло и позвала мужа, дядю Петю, снести вниз.
– На память, – сказала она мне. – У тебя всё равно руки не оттуда растут.
Я промолчала. Мне тогда казалось, что за машинку цепляться стыдно.
В конце октября меня вызвала комендант. Валентина Ивановна усадила меня напротив стола и говорила, глядя в журнал:
– Комната служебная, Катя. Она за твоей матерью числилась, а не за тобой. Освободи до конца ноября, я и так тяну.
– А куда мне?
– Могу перевести в студенческий корпус, на койко-место. Только там платно. Три тысячи за полугодие, внести надо до первого февраля. Не внесёшь – выселят, там всё строго.
Койко-место меня не спасало. В комнате шестеро, свет гасят в одиннадцать, а главное – держат там, только пока ты студентка: получишь диплом и выходи на улицу. На Кирпичной, через два двора, сдавали комнату в двушке за семь тысяч в месяц. Хозяйка просила залог и месяц вперёд – пятнадцать тысяч разом.
В первую субботу ноября я поехала к тёте Тане. Купила торт. Торт стоил как два моих обеда, но с пустыми руками я прийти не могла.
Квартира на Луговой пахла жареным луком. В комнате дядя Петя смотрел футбол и не убавлял звук. Двоюродная сестра Нина сидела на кухне и красила ногти.
– Раздевайся, – сказала тётя Таня. – Чай будешь?
Я рассказала всё по порядку. Про то, что комнату надо освободить. Про то, что нашла жильё за семь тысяч. Про то, что на залог и первый месяц у меня нет ни рубля, и что я верну всё до копейки – по тысяче в месяц, хоть два года, как ей будет удобно.
Тётя Таня поставила чашку на блюдце.
– Нет у нас таких денег, Катя.
– Я верну. Могу расписку написать.
– Дело не в деньгах. – Она смотрела на меня, как смотрят на человека, который на улице просит закурить. – Дело в том, что ты не с того конца начинаешь.
И начала.
Что она в мои годы работала на двух работах и никого не спрашивала. Что Нина после школы сразу встала за кресло в парикмахерской. Что деньги – это не помощь, а яма: дашь один раз, человек привыкнет и будет ходить, и ходить, и ходить. Что мать меня разбаловала, вот и результат.
Нина подула на ногти и сказала в стену:
– Мам, у нас же на плитку отложено.
– Помолчи, – сказала тётя Таня. И мне, помягче: – Хочешь, приезжай по субботам. У меня окна с весны не мыты, антресоли разобрать надо. Накормлю и с собой дам.
В комнате дядя Петя закричал про офсайд.
Я встала из-за стола.
– Спасибо, не надо. Я с понедельника подъезды мою. Мне за это платят деньги.
Тётя Таня проводила меня в прихожую и подала куртку так, будто выдавала бельё в кастелянской.
– Ты не обижайся. Ты мне потом спасибо скажешь.
– Скажу, – ответила я.
Торт остался на кухонном столе, нетронутый, в своей коробке.
Тридцатого ноября я вынесла из служебной комнаты два пакета и мамину стремянку. Больше выносить было нечего: мебель числилась за общежитием, посуду я оставила Валентине Ивановне. Стремянку она разрешила поставить в кладовке возле сушилки, и та простояла там до самого моего диплома.
С первого декабря я жила в студенческом корпусе. Шесть кроватей, одна тумбочка на двоих, чайник в коридоре.
Работала я в трёх местах. Утром, до пар, мыла два подъезда на Кирпичной. Вечером, с шести до одиннадцати, мыла посуду в кафе «Причал» на автовокзале. По воскресеньям ездила на хлебозавод, в цех фасовки: смена двенадцать часов, оплата в конце дня наличными.
Ела я в «Причале» то, что оставалось на кухне после закрытия. В общежитии – гречку и хлеб с солью. К январю у меня отошла подошва на кроссовках, и я примотала её синей изолентой.
За общежитие я собрала только половину. До первого февраля оставалось две недели, и взять недостающее было негде.
Я звонила тёте Тане четыре дня. В первый раз она сбросила. Во второй не взяла совсем. На третий сказала, что у неё гости, и положила трубку. На четвёртый я поехала сама.
Она открыла в халате, с полотенцем на голове.
– Ты чего без звонка?
– Я звонила. Четыре дня.
На кухне остывала стопка блинов. Тётя Таня налила мне чаю и слушала стоя, у плиты.
– Полторы тысячи – это же и не деньги вовсе, – сказала она, когда я закончила. – Ты сколько в месяц получаешь?
– По-разному. Смотря сколько смен.
– Вот и считай. Не умеешь ты считать, Катя. Мать не научила.
Она вышла в комнату, вернулась и положила передо мной сто рублей. Одну бумажку, сложенную вчетверо.
– На хлеб. Больше нет.
Я взяла. Я до сих пор не могу объяснить, почему взяла, но я взяла её и сунула в паспорт.
– И вот ещё что, – сказала тётя Таня уже в прихожей. – В субботу поможешь Нине? Она комод от свекрови везёт, нужны руки.
– Не смогу. В субботу я работаю.
– Ты же студентка.
– Я студентка, которая работает.
Она поджала губы – так, будто я нагрубила ей при чужих людях.
Тридцатого января я отнесла мамино обручальное кольцо в скупку у рынка. Его взвесили при мне, посчитали на калькуляторе и выдали деньги и квитанцию. Выкупать я потом не пришла.
В тот же день я внесла в бухгалтерию общежития три тысячи и получила квиток. Место за мной оставили.
В марте бабушке исполнялось семьдесят пять. Меня позвали за два дня до праздника, и позвала не тётя Таня, а Нина – видимо, вспомнили в последний момент.
За столом сидело человек четырнадцать. Пахло селёдкой под шубой и духами тёти Раи, маминой двоюродной сестры. Меня посадили с краю, между стеной и детским стульчиком.
После второй рюмки тётя Таня вытерла губы салфеткой и сказала через весь стол, не понижая голоса:
– А Катька у нас теперь по родне ходит. То ей на комнату дай, то на общежитие. Мать похоронить не успели.
Кто-то за столом хмыкнул. Нина уставилась в тарелку.
– А работать не пробовала? – спросила тётя Рая и потянулась за хлебом. – Таня дело говорит.
– Пробовала, – сказала я. – У меня три места.
– Все так говорят.
Бабушка постучала вилкой по краю тарелки, и все повернулись к ней. Я, дура, обрадовалась.
– Таня тебе правильно говорит, Катенька, – сказала бабушка. – Надо самой. Мы все сами.
И потянулась за салатом.
Я досидела до чая. Улыбалась, подавала тарелки, потом унесла грязное на кухню и вымыла всё, что стояло в раковине, потому что руки надо было куда-то деть.
Уходила я последней. В прихожей, когда я обувалась, тётя Таня вышла ко мне.
До стипендии оставалось четыре дня, а дома у меня была пачка соли и полбатона.
– Тёть Тань, – сказала я тихо. – Пятьсот рублей. До двадцать пятого, я отдам.
Она вздохнула так, что качнулась лампочка под потолком.
– Катя. Ну сколько можно. Я же тебе добра хочу. Пока ты ходишь с протянутой рукой, ты человеком не станешь. Сейчас тебе тяжело, а потом ты меня благодарить будешь.
И ушла на кухню.
Я стояла в прихожей и думала, что она пошла за деньгами.
Она вернулась с пластиковым контейнером. Внутри лежал салат с праздничного стола, придавленный крышкой, и сверху два куска пирога.
– Возьми. Пропадёт же.
Я взяла контейнер и поставила его на тумбочку рядом с ключами.
– Спасибо, – сказала я так, чтобы слышали в комнате. – Больше я к вам не приду и ничего не попрошу. Ни рубля. Никогда.
– Не дури, – сказала тётя Таня.
Я вышла и закрыла дверь сама, аккуратно, чтобы не хлопнула.
Дальше было десять лет, и пересказывать в них почти нечего.
Техникум я окончила летом шестнадцатого. Подъезды к тому времени мыть перестала, посуду – нет, ушла из «Причала» только осенью, когда меня взяли помощником бухгалтера в маленькую оптовую контору. Платили копейки, зато была запись в трудовой. Вечерами я ходила на курсы, потом ещё на одни, потом отучилась заочно в институте – семь лет с перерывами, но отучилась.
Первые три года я снимала угол у глухой старушки на Заводской и за это носила ей воду и хлеб. Зубы лечила тогда, когда уже нельзя было не лечить.
Своё дело я открыла в двадцать втором: бухгалтерское обслуживание для маленьких фирм – ведение, отчётность, зарплата. Сначала работала одна, потом взяла девочку, потом ещё двоих. В прошлом году досрочно закрыла ипотеку за двухкомнатную и купила себе стремянку – новую, лёгкую, алюминиевую.
Мамину я всё это время таскала за собой по чужим углам. Она стояла у меня в кладовке и никому не мешала.
Бабушку похоронили в девятнадцатом. Я узнала об этом через два месяца, случайно: Нина выложила фотографии с поминок. Мне не позвонил никто.
В июне этого года Нина написала мне первой.
«Катюх, это ты? Нашла тебя по фирме, у вас сайт есть. Ты чего пропала совсем».
Я смотрела на слово «пропала» с минуту, потом ответила: «Это я».
Она приехала в четверг, без предупреждения, с пакетом. Постояла в прихожей, оглядела коридор, заглянула в комнату.
– Ничего себе. Своя?
– Своя.
– Ипотека?
– Закрыта.
Нина села на диван и сразу подобрала под себя ноги, как дома. Ей было тридцать четыре, и она стала очень похожа на мать: та же привычка смотреть чуть выше твоего лица.
– Это мама передала. – Она подвинула ко мне пакет. – Тут вещи твоей мамы, у нас лежали.
В пакете были очки в коричневой оправе, вязаная кофта с обтянутыми пуговицами и фотоальбом в бархате.
– А машинка? – спросила я.
– Какая машинка?
– Швейная. Мамина.
– А, – сказала Нина и почесала бровь. – Мама мне её отдала давно. Я на ней шторы шью. Она хорошая, тяжёлая.
Чай мы пили сорок минут. Нина рассказала, что развелась, что сыну девять, что мать сдала, а отец сдал ещё сильнее. Потом спросила, сколько у меня человек в штате, сколько стоит квадратный метр в моём районе и езжу ли я отдыхать.
У двери она меня обняла. От неё пахло тем же лаком, что тогда на кухне.
– Ты зла не держи, – сказала она. – Мама тебя всегда любила, просто у неё характер такой.
Через день она написала снова: «Кать, глянь, мне из налоговой письмо пришло, я ничего не понимаю». Я глянула и объяснила. Ещё через день она прислала документы своей подруги, потом чужие квитанции. Я написала, что консультирую за деньги. Нина поставила смайлик и пропала на неделю.
А в конце июня приехала тётя Таня.
Она стала маленькая. Шестьдесят три года, а от лифта до двери шла, придерживаясь за стену. Села на край стула, плащ снимать не стала.
Первые пять минут она говорила про мужа: что у дяди Пети сустав никакой, что по квартире он ходит с палкой, что до кухни добирается, как она выразилась, за две остановки.
Потом обвела глазами комнату – шкаф, окно, вторую дверь.
– Одна в двух комнатах живёшь, – сказала она. – Надо же.
– Одна.
– Квоту ему дают, – продолжила тётя Таня. – Только через год с лишним. Он год не пролежит, он с ума сойдёт.
Я грела руки о чашку и молчала.
– Катя. Я тебе одну вещь должна отдать. Одиннадцать лет ношу.
Она достала из сумки сложенный вчетверо тетрадный лист.
Я развернула его. Почерк был мамин – мелкий, с наклоном влево, буква «д» с петлёй внизу.
«Таня. Если меня не станет, Кате денег не давай. Ни на что и ни на сколько. Пусть сама. Дашь один раз – она привыкнет и покатится, как Толик. Ты сможешь ей отказать, а я бы не смогла. Галя».
В углу стояла дата – двадцатое августа.
– Она мне это в больнице сунула, – сказала тётя Таня. – Я говорю: ты что, Галь. А она: обещай мне. Я и пообещала.
Я перечитала лист дважды. Часы на кухне тикали громче, чем обычно.
Значит, все эти годы я думала не то и не про тех.
– Я тебе не враг была, Катя, – сказала тётя Таня. – Я слово сестре держала.
Она застегнула плащ и уже у двери обернулась.
– Мы с Петей к тебе в августе приедем. Надо поговорить, не по телефону.
Они приехали в субботу, втроём.
Дядя Петя вошёл последним, боком, опираясь на палку с резиновым наконечником. Сел на пуф в прихожей и дальше не пошёл. Тётя Таня разулась и поставила туфли носками к стене. Нина сразу прошла на кухню и включила чайник, будто она тут живёт.
– Ты не суетись, мы ненадолго, – сказала тётя Таня.
Я не суетилась. Я стояла у окна.
– Петю берут на операцию в сентябре, платно. Четыреста тысяч.
Больше она ничего не добавила. Все трое смотрели на меня.
– И? – сказала я.
– Катя. – Тётя Таня сложила руки на коленях. – Мы своих не бросаем. Ты у нас одна такая осталась – при деле, при квартире. Мать бы твоя первая сказала: помоги.
– Отдадим, – сказала Нина из кухни. – Не сразу, но отдадим.
– Мы тебя, между прочим, вырастили, – сказала тётя Таня.
Вот тут я повернулась от окна.
– Что вы сделали?
– Мы тебе характер поставили. – Она произнесла это без всякой заминки, будто фразу давно приготовила. – Ты сейчас кто? Хозяйка. А была бы кто, если б я тебе тогда денег дала?
Нина принесла из кухни чашку и поставила её на стол. Я взяла чашку и отнесла обратно в раковину.
– Тёть Тань, – сказала я. – Ноябрь четырнадцатого. Пятнадцать тысяч на залог за комнату. Вы отказали и предложили мне мыть у вас окна.
– Катя, ну зачем ты сейчас.
– Январь. Полторы тысячи, чтобы меня не выселили из общежития. Вы дали сто рублей. Остальное я взяла за мамино обручальное кольцо, его приняли в скупку у рынка.
Я вышла в коридор, взяла с полки паспорт и достала оттуда бумажку. Она стала мягкой, как тряпочка, и на сгибах протёрлась до дыр. Я положила её на стол перед тётей Таней.
– Ваши. Не потратила.
Дядя Петя в прихожей кашлянул.
– Март, – сказала я. – Пятьсот рублей до стипендии. Дома у меня была соль и полбатона. Вы вынесли мне контейнер с салатом.
– Он бы всё равно пропал, – сказала тётя Таня.
– Он не пропал. Я его поставила на тумбочку.
– Злая ты стала, – сказала Нина. – Тебя жизнь испортила.
– Меня жизнь научила считать. Вы же сами говорили: не умеешь ты считать, Катя.
Тётя Таня взяла со стола бумажку и стала складывать её вчетверо, по старым сгибам. Пальцы у неё дрожали – единственный раз за весь разговор.
– У тебя мамино письмо, – сказала она. – Ты его читала. Я сестре слово дала и все эти годы его держала, ни разу не сорвалась. А ты меня теперь выставляешь ведьмой.
И вот здесь я сказала то, ради чего, наверное, всё это и было.
– В письме написано: денег не давай. – Я говорила ровно, я даже голос не подняла. – Там не написано: не позвони. Не написано: не спроси, ела ли она сегодня. Не написано: посади её за столом с краю и назови попрошайкой при всей родне. Не написано: не пусти на порог. Не написано: не сообщи, когда бабушку хоронят. Про деньги мама вам написала. Всё остальное вы придумали сами.
Тётя Таня открыла рот и закрыла.
– Я была не бедная, – сказала я. – Я была одна. Это разные вещи, и вы их путаете обе.
– Катька, – сказала Нина. – Ну хватит. Человек не ходит.
– Четыреста тысяч у меня есть, – сказала я. – Я вам их не дам.
Стало так тихо, что я услышала, как в прихожей поскрипывает резинка на палке.
– Ни в долг? – спросила тётя Таня.
– Ни в долг.
Я прошла мимо неё и открыла входную дверь. И держала её, пока они собирались: пока тётя Таня застёгивала плащ, пока Нина вытирала руки о полотенце и швыряла его на стул, пока дядя Петя поднимался с пуфа в два приёма.
– Выродок ты, – сказала Нина уже на площадке.
– Бог тебе судья, – сказала тётя Таня.
– Пусть, – ответила я и закрыла дверь.
Потом я села на пол в прихожей, спиной к двери. Слышно было, как приехал лифт, как лязгнула створка, как он пошёл вниз. В квартире пахло чужими духами и аптекой. Я сидела, пока в шахте не стало тихо, и не чувствовала ни злости, ни жалости – только то, как ровно ходит воздух, когда никому ничего не надо объяснять.
Первым позвонил не дядя Петя.
Позвонила тётя Рая, в тот же вечер, в половине одиннадцатого.
– Ты хоть понимаешь, что ты не человек? – сказала она вместо здравствуйте. – Он тебя на руках носил, когда ты маленькая была.
– Он меня не носил.
– Не важно, носил или нет. Родня есть родня.
Я положила трубку.
Через два дня Нина написала обо мне в родственном чате – длинно и с ошибками. Меня в тот чат так и не добавили за все годы, но переслали сразу двое: сначала тётя Рая, потом какая-то женщина, которую я вообще не помню. Ещё через неделю Нина прислала мне фотографию: отец лежит на кровати, спиной к камере, и подпись из одного слова – «смотри». Я не ответила. Через час она прислала то же самое ещё раз, будто первое не дошло.
А в середине сентября дядя Петя пришёл один.
Лифт в тот день стоял, и он поднялся на четвёртый этаж пешком. Я услышала палку ещё на площадке, задолго до звонка.
Я его впустила. Он сел на тот же пуф и долго дышал.
– Не наливай, – сказал он. – Я на минуту.
Он достал из нагрудного кармана сложенный лист. Это была расписка, написанная от руки синей пастой: паспортные данные, сумма прописью, число. Сто тысяч. Не четыреста.
– Хоть столько, – сказал он. – Под проценты, как в банке. Я на пенсии, но у меня гараж, я гараж на тебя отпишу.
Я смотрела на его руки. Пальцы толстые, на большом – старый шрам.
– Кать, – сказал он. – Я тебе тогда должен был дать.
– Когда?
– Тогда, в ноябре. У меня свои были, отложенные. Я как раз на гараж и копил. – Он говорил в пол. – Таня сказала: не смей, Галя не велела. Ну я и не посмел. Я за сорок лет ни разу поперёк неё не пошёл. Дурак был.
Я долго молчала. Мне казалось: скажи я сейчас хоть одно слово мягче, чем нужно, – и я потом до конца жизни буду это разгребать.
– Нет, дядя Петя, – сказала я.
Он кивнул. Он даже не удивился.
– Занимайте у Нины, – добавила я. – У неё мамина машинка стоит. Хорошая, тяжёлая.
Он сложил расписку обратно в карман, поднялся, взял палку и пошёл к двери. У порога обернулся.
– Мать твоя зря то письмо написала.
– Зря, – сказала я.
Операцию ему сделали в октябре. Нина продала машину и заняла у бывшей свекрови – мне об этом сообщили отдельно, чтобы я знала, что справились без меня. Ходит дядя Петя теперь с тростью, но ходит сам.
Тётя Таня не позвонила ни разу – ни осенью, ни на Новый год. По родне про меня говорят коротко: жадная. Кто-то добавляет – выродок, это слово прижилось.
Деньги, о которых шла речь, лежат там же, где лежали. Я на них ничего не купила.
Мамино письмо я не выбросила. Оно у меня в ящике стола, под договорами, и я иногда думаю: чего мне жальче – тех одиннадцати лет или того, что мама так про меня думала.
Жестоко я с ними – или по заслугам?
А в воскресенье я перевешивала штору в спальне. Новая стремянка стояла в кладовке, но я вытащила мамину, влезла и зацепила все крючки сама. Держать её было некому. Она и не шаталась.
Развод неизбежен