— Дом-то родительский, Нина! Ты в нём просто пожила подольше, только и всего!
Нина закрыла воду.
Тамара стояла посреди кухни в белых брюках, с телефоном в руке. За её спиной в дверях топтался незнакомый мужчина в рубашке поло, с чемоданчиком. Приехали без звонка, в субботу, в час дня.
— Здравствуй, Тамара.
— Здравствуй-здравствуй. Это Эдуард, он по недвижимости. Посмотрит тут у нас всё.
Эдуард достал из чемоданчика синие бахилы и аккуратно натянул на туфли.
— Дом кирпичный? — спросил он.
— Отцовский, шлакоблок, обложили в восемьдесят четвёртом, — сказала Тамара. — Пятнадцать соток, все наши. Эдик, вы пройдите, пройдите.
Эдуард прошёл. В коридоре щёлкнула лазерная рулетка, красная точка поехала по обоям.
Нина вытерла руки и вышла на веранду.
За столом сидела младшая, Люба. Перед ней стояла бутылка домашней и её собственная гранёная стопка, привезённая из дома, — в чужой посуде Люба пить не любила. Рядом её муж Толик изучал клеёнку так внимательно, будто на ней был кроссворд.
— Нин, а мы чего, — сказала Люба. — Нам Тома в среду позвонила. Сказала, семейное собрание.
— В среду, — повторила Нина.
— Ну да. А ты не знала, что ли?
Толик поднялся и вышел на крыльцо курить.
Тамара появилась на веранде уже без сумки, по-хозяйски. Прошлась вдоль стены, потрогала раму.
— Окна менять надо. Кто ж такие ставит.
— Я ставила. В двадцать первом.
— Вот и видно.
Она открыла буфет, посмотрела внутрь, закрыла. Открыла второй.
— Маменькин сервиз где?
— В серванте.
— Заберу. Мне мать его обещала.
Нина не ответила. Тамара восприняла это как разрешение и пошла в комнату.
Оттуда донеслось:
— Эдик, вот эту перегородку под снос. Тут спальня будет.
— Несущая, — сказал Эдуард.
— Значит, арку.
Экскурсия по чужому дому шла с уверенностью человека, у которого ключи уже в кармане.
Нина стояла у стола и считала. Не вслух — про себя, как считала сорок лет на заводе и потом ещё по конторам, пока в позапрошлом году не бросила совсем.
Крыша — двадцать одиннадцатый год, триста сорок тысяч, шифер на металл. Скважина — шестнадцатый, сто восемьдесят, потому что колодец сел. Газ — девятнадцатый, четыреста двадцать, включая разводку и котёл. Забор, окна, септик. Миллион двести сорок за пятнадцать лет, и это только то, на что она сохранила бумажки. Тамара за эти годы приезжала дважды: на юбилей и на похороны Любиной свекрови, оба раза с коробкой конфет.
Мать похоронили в девяносто шестом. Отца — на четыре года раньше. Наследством тогда никто заниматься не хотел: Люба была в разводе номер один, Тамара — в Москве, а Нина просто жила в этом доме, потому что больше жить ей было негде и незачем.
— Нин, ты бы стол накрыла, — сказала Люба, наливая себе. — Тома с дороги.
— Тома с дороги приехала дом мерить.
— Ну ты чего сразу. Мы ж родные.
Толик вернулся с крыльца, сел и снова занялся клеёнкой.
Во дворе хлопнула калитка. Костя внёс на веранду арбуз и поставил на пол.
— Здрасьте всем. Тёть Нин, я ещё крупу привёз и лампочки, в багажнике.
Он остановился, увидев белые брюки в дверном проёме.
— О. Тёть Тома.
— Костик! — Тамара развела руки, но обниматься не пошла. — Возмужал-то как. Всё в Подольске?
— Всё там.
— Ну вот и хорошо, что все в сборе.
Следом за Костей во двор вошёл Валерий, сосед через два дома. В руке держал стремянку.
— Нина Пална, лестницу вернул. Целая.
— Спасибо, Валер. Садись, огурцы есть.
Валерий сел с краю, взял огурец и стал есть его молча, как человек, который зашёл на две минуты и остался на два часа.
Тамара опустилась во главу стола. Кольца на пальцах стукнули по клеёнке — три штуки, широкие, жёлтые.
— Значит, так. Раз все собрались. Дом родительский надо приводить в порядок. Юридически.
— В какой порядок, — сказала Нина.
— В такой, что нас трое. Мать с отцом троих родили, не одну.
Люба посмотрела в стопку.
— Ну а чего, — сказала она неопределённо.
— Вот. Люба понимает. Люба всю жизнь мучилась, а ты тут одна в семи комнатах.
— В четырёх.
— Тем более.
Эдуард вышел из комнаты, что-то записал в телефон.
— Тамара Павловна, по площади сорок восемь жилой. Участок посмотрю?
— Посмотрите, Эдик, посмотрите. И баньку заодно.
Эдуард ушёл во двор. Нина проводила его взглядом до бани, которую поставили в четырнадцатом году, и вспомнила, во что обошёлся сруб. Сто девяносто. Тогда это были деньги.
— Тома, — сказала она. — Ты зачем приехала?
— Я приехала справедливость навести.
— Через тридцать лет.
— А раньше ты меня не звала!
Тамара повысила голос ровно настолько, чтобы услышали во дворе.
— Я, между прочим, мать хоронила! Я на кладбище стояла, а ты потом бумажки какие-то себе оформила, я знать не знаю какие!
Нина взяла со стола салфетку и положила обратно.
— Мать хоронили девятого апреля.
— И что?
— Ты приехала семнадцатого. На девятый день. Телеграмма твоя у меня лежит.
Тамара моргнула.
— Билетов не было.
— Билетов не было, — повторила Нина.
Люба тихонько подлила себе.
Телефон у Тамары зазвонил. Она посмотрела на экран, потыкала пальцем, потом положила аппарат на клеёнку экраном вверх.
— Очки в машине, кнопки не вижу. Юлик, я на громкой!
— Мам, ты доехала? — сказал телефон мужским голосом лет пятидесяти.
— Доехала, доехала. Тут всё лучше, чем я думала.
— По деньгам как?
— Эдик говорит, восемь минимум, а если участок отдельно нарезать — и все десять. Юлик, тебе с первым взносом хватит и ещё останется!
Толик перестал смотреть на клеёнку и посмотрел в окно.
— Мам, а тётка? — спросил телефон.
— А что тётка. Тётка тут тридцать лет при доме сторожем прожила, а хозяева-то мы! Ей комнату в Серпухове снимем, двадцать пять в месяц, она пенсию получает, не пропадёт!
Валерий очень аккуратно положил огурец на край тарелки.
— Мам, ты потише, — сказал телефон.
— А чего мне тише! Я в своём родительском доме!
Она нажала отбой не с первого раза.
На веранде стало тихо. Люба смотрела в стопку и молчала. Костя стоял в дверях, не садясь.
Нина взяла со стола стакан, налила себе воды из графина, выпила половину и поставила.
— Сторожем, — сказала она.
— А как это ещё называется? — Тамара развернулась к ней всем корпусом. — Ты подумай, Нина, сама подумай. Ты одна как сыч всю жизнь. Ни мужа, ни детей, ни кола ни двора у тебя своего не было бы, если б не родительский дом! Тебе куда столько?
Нина поставила стакан на клеёнку.
— Сыч, — сказала она.
— Я не в обиду. Я по-родственному.
— Понятно.
— И вообще, — Тамара пошла дальше, разгоняясь, — у тебя и квартира в Серпухове стоит пустая, ты сама говорила! Люба вон с Толиком в халупе своей, у неё крыша течёт. Ты бы хоть раз в жизни о сёстрах подумала!
— Тома, ну ладно тебе, — вяло сказала Люба.
— Я мать вам всем! Я старшая! Родная кровь — это святое!
— Святое, — повторила Нина.
— Да! И не смей у меня переспрашивать! Я в этом доме родилась! Я тебе за этот дом ещё в девяносто шестом всё сказала, когда бумагу у нотар…
Тамара остановилась.
Костя посмотрел на неё. Валерий посмотрел на неё. Толик посмотрел на клеёнку.
— Какую бумагу, тёть Том? — спросил Костя.
— Никакую. Оговорилась.
Нина встала. Прошла в комнату. Вернулась с жестяной коробкой из-под печенья, в каких хранят пуговицы.
Коробку она не открывала на столе. Открыла у себя в руках, достала один лист, сложенный вчетверо, и положила перед Тамарой.
Бумага была желтоватая, с фиолетовой печатью.
— Четырнадцатое мая девяносто шестого года. Нотариальная контора, Серпухов. Отказ от наследства в пользу сестры, Смирновой Нины Павловны. Подпись твоя. Люба свою такую же подписала в тот же день, вторым номером.
Тамара не притронулась к листу.
— Мне тогда сказали, это формальность.
— Тебе тогда отдали отцовский «Москвич» и мамины похоронные, которые остались. Ты их взяла и уехала двадцатого.
— Я мать хоронила!
— Ты приехала семнадцатого, — сказала Нина. — Дальше слушай, я один раз объясню.
Она достала второй лист. Свежий, с полосками принтера.
— Выписка из реестра. Дом и участок с девяносто седьмого года на мне. Тридцать лет. Срок принятия наследства — шесть месяцев. Он вышел в девяносто шестом. Восстановить его через суд можно, если наследник не знал о смерти. Ты знала. Телеграмму получала лично.
— Я в Москве живу!
— Москва не уважительная причина. И отказ у нотариуса не отменяется, потому что ты передумала.
Эдуард вернулся со двора, и на веранде его встретили так, что он остановился в дверях.
— Тамара Павловна, я по участку…
— Эдуард, — сказала Нина, не поворачиваясь. — Собственник дома — я. Продавать я не собираюсь. Вы можете идти.
Эдуард посмотрел на Тамару. Тамара смотрела на жёлтую бумагу.
Риелтор сложил рулетку быстрее, чем снял бахилы.
— Я в машине подожду, — сказал он и вышел.
— Нин, — подала голос Люба. — Ну а мне-то чего? Мне-то ты хоть чего…
— Люба. За двадцать лет — семьсот сорок тысяч. Я записывала. Крышу тебе в двадцать втором делали за мои сто десять, Валера делал.
— Дак делал, — подтвердил Валерий, ни на кого не глядя. — И скважину тут в шестнадцатом бурил, Нине Палне. Она и платила, я ей чеки отдавал, все до одного.
Тамара наконец подняла глаза.
— Ты, Валера, помолчал бы. Не твоё дело.
— Дак я и молчу.
Он взял огурец обратно.
Нина достала телефон. Не сказала ни слова, просто развернула экраном к сестре и держала так, чтобы видно было всем за столом.
Сообщение было от марта позапрошлого года.
«Ниночка выручи скинь пятьдесят Юлику зубы делать отдам летом честное слово»
— Лето было два раза, — сказала Нина и убрала телефон.
Тамара облизнула губы.
— Это к дому отношения не имеет.
— Не имеет. Просто чтобы за столом понимали, в какую сторону тридцать лет ходили деньги.
Толик встал.
— Я это, покурю.
— Сиди, — сказала ему Люба.
Он всё равно вышел.
Тамара собралась. Выпрямила спину, положила ладони на стол — кольца снова стукнули.
— Ну хорошо. Дом, допустим, оформлен. Бывает. Только ты, Нина, не вечная. Тебе семьдесят один. И после тебя всё это отойдёт по закону — сёстрам. То есть мне и Любе. Так что можешь тут сторожить дальше, а Юлик всё равно своё получит. Я, между прочим, уже и решила: дом Юлику, а квартиру твою серпуховскую — Любе с Толиком, пусть люди поживут по-человечески.
Она раздала то, чего у неё не было, и осталась довольна.
— Тёть Том, — сказал Костя.
— Что тебе, Костик?
— Ничего. Просто вы сейчас мою тётю Нину поделили.
— Я родную сестру поделила, а не твою тётю. Ты вообще тут кто?
Костя постоял, потом сел на свободный табурет напротив неё.
— Я тут тот, кого она вырастила. С четырёх лет. Мать в те годы, — он посмотрел на Любу и не стал заканчивать. — Тётя Нина меня в школу собирала, тётя Нина в институте платила, тётя Нина за зубы платила, кстати, тоже мои. Вы на моём выпускном не были. И на свадьбе не были.
— Меня не звали!
— Звали, — сказал Костя. — Я сам конверт подписывал.
Люба медленно отодвинула стопку от себя. Не убрала — просто отодвинула на ладонь, и все это увидели.
— Том, — сказала она. — Поехали, а. Чего уж.
Тамара повернулась к младшей так, будто её ударили в спину.
— И ты?
— А чего я. Мне крышу Нина делала.
Нина открыла коробку в третий раз. Достала третий лист — тонкий, с гербом.
— Про «после тебя», Тома. Завещание. Оформлено четыре года назад, у того же нотариуса. Дом, участок и квартира — Константину. Сёстры наследуют, если завещания нет. Оно есть.
Тамара привстала.
Дошла до дверного проёма и села на табурет, который стоял у стены для вёдер.
Толик появился на крыльце, увидел через стекло позу старшей сестры и снова ушёл в сад, к яблоням, где его было не слышно и, главное, не видно.
Валерий доел огурец, вытер руки о колени и поднялся.
— Нина Пална, я пошёл. Насос гляну на неделе, гудит он у тебя.
— Погляди, Валер.
Он вышел. Калитка стукнула.
Тамара сидела на табурете и смотрела в пол.
— Ты всегда была расчётливая, — сказала она оттуда. — Мать говорила.
— Мать говорила другое, — сказала Нина. — Но её нет, и проверить нельзя.
— Я в суд подам.
— Подавай. Только сначала спроси у юриста, сколько стоит консультация, и он тебе за эти деньги скажет то же самое, что я сказала бесплатно.
— Ты меня из родительского дома выгоняешь?
— Я тебя не звала.
Тамара поднялась, поправила брюки, взяла с подоконника сумку.
— Сервиз-то мне мать обещала.
— Сервиз стоит в серванте с семьдесят девятого года. Пусть стоит.
— Ноги моей здесь больше не будет!
— Как вам угодно, — сказала Нина и открыла ей дверь.
Тамара прошла к калитке, села в машину к Эдуарду. Мотор завёлся не сразу.
Люба посидела ещё минут двадцать, вздыхая и объясняя, что она всегда была за Нину и что Тома вечно всё портит. Потом позвала Толика из сада, и они ушли по улице вдвоём — он впереди, она чуть сзади.
Костя вынес арбуз на стол и разрезал.
— Тёть Нин.
— Ешь.
— Я насос сам посмотрю. Валера в понедельник не придёт, он к дочери едет.
— Хорошо.
Через две недели Люба зашла в среду, села на веранде и рассказала. С Тамарой они созваниваются по воскресеньям, тридцать лет уже, и не бросишь. К юристу Тамара всё-таки сходила. Тот посмотрел отказ и выписку и взял с неё три тысячи за то, чтобы объяснить: срок — тридцать лет, отказ — нотариальный, идти некуда.
Юлику в ипотеке отказали второй раз, теперь уже окончательно, потому что первый взнос собирался ровно из этого дома. Свою московскую машину Тамара выставила на продажу. Юлик, по словам Любы, сказал матери, что она «нагородила», и неделю не брал трубку.
Толик после той субботы к Нине заходить перестал, но каждый раз, когда она проходит мимо их калитки, здоровается первым и очень громко. Эдуард по недвижимости прислал сообщение с предложением бесплатной оценки — Нина не ответила.
Костя приехал в субботу, привёз новый насос и поставил его сам, а старый унёс в сарай — сказал, пусть лежит, вдруг пригодится.
В понедельник Нина сменила замок на калитке.
Мы вас вообще на следующей неделе ждали, а вы как снег на голову