— Да что ты ей рот затыкаешь, она же мать! — Тамара Петровна выдернула рюкзак из рук Кати и прижала к груди, будто там лежал не детский рюкзак с машинками, а последний рубеж обороны. — Ребёнка проверять надумала? Совести нет.
Катя проверять не надумала. Она искала пропавшую варежку.
Дело было в прихожей, в воскресенье, в седьмом часу, когда Тёму уже привезли с дачи и он сидел на пуфике, ковыряя застёжку на ботинке и подозрительно тихий.
Катя расстегнула боковой карман. Оттуда выпали три фантика. «Коровка», тягучая, в желтоватой обёртке — те самые, на которых она выросла и от которых у Тёмы лезли красные пятна по щекам и сгибам локтей.
— Это что.
— Конфеты, — сказала свекровь с вызовом. — Знаешь такие? Дети их едят. Нормальные дети.
Тёма поднял голову. На щеках уже проступало то самое — розоватое, шершавое, что Катя выводила потом неделями. Она присела перед сыном, тронула его лоб, повернула к свету.
— Тём, ты что ел у бабушки?
Мальчик посмотрел на бабушку. Бабушка чуть заметно качнула головой.
Четыре года, а уже умеет молчать в пользу того, кто кормит вкусным.
— Тамара Петровна. Мы же договаривались. Никакого сахара, никакого магазинного. У него реакция.
— Реакция! — Свекровь фыркнула так, что качнулась вешалка. — У него реакция на твою жижу зелёную! Я ему борща налила, котлету дала — нормальную, мясную, не из травы, — он две тарелки съел и спасибо сказал. Ожил ребёнок! А ты его этими, — она пощёлкала пальцами, подбирая слово погаже, — кашками своими без соли, без сахара. Кролик и тот вкуснее ест.
Из комнаты вышел Серёжа. С телефоном в руке, в позе человека, который надеется, что всё рассосётся, если не делать резких движений.
— Мам, ну Кать, ну давайте не сейчас, а? Тёма устал.
— Тёма устал, — повторила Катя. — Конечно.
Она унесла сына в ванную, смочила полотенце прохладной водой, приложила к щекам. Тёма терпел. Хороший мальчик, привык, что после бабушкиных выходных бывает вот это — зуд, расчёсы, бессонная ночь, когда он трёт лицо о подушку и хнычет.
Катя не была фанаткой. Так её называла свекровь — «фанатка», «сектантка», «помешанная на своих этикетках». На самом деле было проще: участковый аллерголог, направление, тесты, список. Бумажка с подчёркнутыми красным строчками висела на холодильнике полгода. Тамара Петровна её, видимо, не читала. Или читала, но считала, что врачи нынче все куплены производителями травы.
Когда Катя вернулась в прихожую, свекровь уже надевала пальто — то самое, бордовое, с норковым воротником, купленное «на последние», о чём напоминалось при каждом удобном случае.
— Я пойду. У вас тут инквизиция, я мешаю.
— Вы накормили его тем, от чего ему плохо. Вы это видели сами — у него щёки. И продолжили.
— Я накормила голодного ребёнка! — Тамара Петровна развернулась в дверях, и воротник встопорщился вместе с ней. — Голодного, Катя! Ты понимаешь это слово? Он у тебя как из блокады. Я ему: «Ешь, зайчик, пока эта мегера не видит, совсем тебя голодом уморила» — а он давится, торопится, боится, что отнимут. Вот до чего довела.
Повисло.
Серёжа смотрел в пол. Катя смотрела на Серёжу.
— Ты слышал, как твоя мать назвала меня при ребёнке?
— Мам, ну зачем ты, — пробормотал он. Не ей. Матери.
— А что я не так сказала? — Свекровь искренне округлила глаза. — Я любя. Зайчик мой исхудал весь на этой диете.
Тёма за последний год вырос на шесть сантиметров и поправился. Карта в поликлинике, графики, центили — всё в норме. Но факт против убеждённого человека — горох об стену, Катя это давно поняла.
Она набрала воздуха. И — вопреки всему, что собиралась, вопреки ровному тону, который репетировала в ванной, — голос сорвался вверх:
— Да вы хоть раз список читали?! Полгода висит! Полгода!
— Не ори на меня в моём… в вашем доме, — поправилась свекровь, и эта оговорка повисла отдельно, потому что дом-то был как раз спорный, на свекровкин первый взнос частично, о чём тоже напоминалось. — Серёжа, ты видишь? Видишь, какая? Я ж говорила.
Катя поймала себя на крике и замолчала. Села на тот же пуфик, где недавно сидел Тёма. Руки сами легли на колени.
Глупо. Она знала, что криком тут ничего, что Тамаре Петровне крик — как подтверждение: вот, истеричка, я же говорила. И всё равно сорвалась. Живой человек, не робот.
— Хорошо, — сказала она тихо, уже собранно. — Давайте по-другому.
Она встала, прошла на кухню, сняла с холодильника тот самый лист. Принесла. Не сунула в лицо — просто положила на тумбочку в прихожей, рядом с ключницей.
— Вот. Аллерголог, Ирина Сергеевна, поликлиника на Гагарина. Красным — что нельзя. Молочный белок в том числе. «Коровка» — это сгущёнка плюс сахар. Через два часа после неё у него вот это лицо. Не через неделю, не от трав. Через два часа.
Свекровь даже не скосила глаз на бумагу.
— Я троих вырастила. И сына твоего вырастила, между прочим, на сгущёнке и манке. Живой стоит. Большой вырос.
— Большой, — согласилась Катя. — Только спросить большого бесполезно.
Это вышло резче, чем хотела. Серёжа дёрнулся, будто его, а не мать, припечатали.
— Я, между прочим, здесь, — сказал он.
— Здесь, — кивнула Катя. — Молча.
Вот тут он мог. Мог сказать матери: мам, хватит, есть список, есть врач, мы решаем как родители. Один раз за весь вечер мог встать на ту сторону, где его жена и его ребёнок с расчёсанными щеками.
Серёжа посмотрел на мать. На жену. На телефон в руке — спасительный, мерцающий.
— Давайте просто… на следующих выходных я сам с Тёмой побуду. Без бабушки. И без диет этих жёстких, и без конфет. Серединка.
Серединка. Между «нельзя по медицинским показаниям» и «можно, потому что бабушке так хочется».
— Вот! — обрадовалась Тамара Петровна, услышав то единственное, что хотела. — Серёженька дело говорит. А то заладила: нельзя, нельзя. Сами разберутся, без твоих красных бумажек.
Она потрепала сына по плечу — победно, по-хозяйски — и наконец застегнула пальто.
— Я пошла. А ты, Катя, подумай над собой. Мать должна ребёнка кормить, а не голодом морить по справочкам. Бога побойся, дитё мучить.
— Тамара Петровна.
Свекровь обернулась уже в дверях.
— Вы его больше не заберёте на выходные. Ни на эти, ни на следующие.
Тишина была короткая.
— Это как это — не заберу? Это внук мой!
— Внук. А болеть будет — лечить мне. Поэтому пока вы кормите его тайком тем, от чего у него реакция, — не заберёте. Захотите видеть — приходите к нам. При нас. Я накрою стол. То, что ему можно.
Свекровь хватала ртом воздух. Лицо пошло пятнами — у неё, не у Тёмы. Она искала, за что зацепиться, и нашла единственное, привычное:
— Серёжа! Ты слышишь, что твоя жена?! Мать родную — от внука?!
И Серёжа сделал главное действие вечера. Он положил телефон на тумбочку — рядом с красным списком — и сказал:
— Мам. Поезжай. Я провожу до остановки.
Не «Катя права». Не «список — закон». Просто — поезжай. Но Тамара Петровна услышала в этом предательство всех мастей сразу, ахнула, как героиня сериала, и выплыла на лестничную клетку, не дожидаясь провожатого.
Дверь хлопнула.
Серёжа потоптался, сунул ноги в кроссовки.
— Я правда провожу. Холодно ей одной.
— Проводи, — сказала Катя.
Он ушёл. Она осталась — с сыном, с тремя фантиками на тумбочке и с красным списком, на который за весь вечер никто, кроме неё, так и не взглянул.
Победила? В тот вечер — да. На выходные не заберут, граница проведена, слово сказано.
Только Катя, убирая фантики в карман халата, ловила себя на том, что репетирует следующий разговор. Потому что будет следующий. Будет звонок «ну хоть на часик», будет «я же бабушка», будет Серёжина серединка. И снова сорвётся голос, и снова она сядет на пуфик и скажет себе: глупо. И снова достанет список, который никто не читает.
Круг не разомкнулся. Его просто отодвинули на неделю.
Прошло недели три.
Тамара Петровна, по словам всё знающей соседки снизу — той, что вечно сушит ковры на общем балконе, — рассказывала всему подъезду, как сноха не пускает её к умирающему с голоду внуку. Внук, к слову, к умирающим не относился: бегал, ел котлеты из индейки и гречку, щёки очистились за полторы недели.
Серёжа на следующие выходные с Тёмой действительно сидел сам. Без конфет. Один раз позвонил Кате на работу спросить, можно ли банан, — и в этом «можно ли банан» было больше, чем во всех его молчаниях за год.
Соседка пересказала ещё, что Тамара Петровна теперь печёт «правильные» овсяные печенья без сахара по рецепту из интернета и носит в баночке — на случай, если позовут. Не позвали пока. Но баночка стоит наготове, и это, пожалуй, было самым честным, что свекровь сделала за всю историю.
Тёма про «Коровку» больше не вспоминал.
Катя достала из кармана халата три смятых фантика и бросила их в ведро — туда же, под крышку, где им и место.
— Свекровь думала, что невестка — лентяйка, но та показала свои настоящие способности…