Я подала в окошко заявление на развод и перехватила Лёшу поудобнее.
Окошко было третье по коридору районного суда, с бумажкой «Приём документов». За стеклом женщина в очках на цепочке читала мой листок, шевеля губами.
– Трое несовершеннолетних, – сказала она. – Тогда только через суд, в загсе вас не разведут. Свидетельства о рождении приложили?
– Приложила. И квитанцию.
– Алименты в этом же заявлении просите?
– В этом же.
– Мужа известим повесткой. Возражать будет?
Лёша потянулся к стакану с ручками, и я перехватила его руку.
– Не будет, – сказала я. – Он с мая у матери живёт.
Секретарь посмотрела на меня поверх очков, потом на ребёнка.
– Вы подумайте ещё, – сказала она уже тише. – С тремя-то на руках. Вам всё равно месяц на примирение дадут.
– Я подумала. С февраля думаю.
Она шлёпнула штамп на мой экземпляр и отдала его мне. В коридоре пахло мастикой. Я вышла на крыльцо суда, спустила Лёшу на асфальт, и он сразу присел к луже.
А в феврале ничего этого ещё не было. В феврале я варила борщ и считала, что семья у нас обычная, просто муж устаёт.
В тот февральский вечер Сергей пришёл в девятом часу. Разделся, вымыл руки, сел и придвинул к себе тарелку.
– Опять борщ? – Он покрутил ложку и положил её обратно. – Оль, ну третий день же.
– Второй, – сказала я.
– Да какая разница.
Ваня сидел на углу стола и дописывал столбики. Маша возила в ванной уточек, оттуда шёл плеск. Лёша висел у меня на бедре и тянул завязку фартука.
Сергей провёл пальцем возле солонки и повернул руку ко мне.
– Липкое всё. Хоть бы стол протёрла.
Я протёрла. Одной рукой, потому что вторая была занята ребёнком.
Он ел и рассказывал: про объект на Заречной, про прораба, который валит сроки на бригаду, про кран, простоявший полдня. Я слушала.
– А ты чем сегодня занималась? – спросил он.
Спрашивал он не из интереса. Он так проверял, как проверяют показания счётчика.
– Ваню в школу отвела, Машу в садик. С Лёшей в поликлинику, прививка. Стирка, магазин, потом Машу забрала. Ваня писал изложение, переписывали два раза.
– Ну то есть дома, – сказал Сергей и потянулся за хлебом. – Оль, я в шесть встаю. Я на площадке по двенадцать часов. А ты дома. Это же не работа.
– А что это?
– Это жизнь такая. Женская.
Я поставила чайник и посмотрела на подоконник. Там, в чайном блюдце, лежало моё обручальное кольцо. Оно перестало налезать после третьих родов, и я положила его туда временно, до весны. Оно пролежало между сушёной ромашкой и Машиной заколкой всю осень и всю зиму, и он ни разу не спросил, почему у меня палец пустой.
Лёша завозился, я села с ним на табурет и взяла телефон. Там третий день висело непрочитанное сообщение от Светы.
Сергей протянул руку, забрал телефон и положил его на подоконник экраном вниз.
– Хоть за столом от него оторвись.
Вот это и оказалось той самой мелочью. Не борщ и не «женская жизнь». Просто чужая рука взяла мою вещь и убрала.
Я встала и передала ему Лёшу. Он взял его, как берут пакет.
– Ты куда?
– Во двор. – Я сняла с крючка куртку. – Лёша поел, Маша не ела, у Вани второй столбик неправильный.
– Оль. Оля!
Я закрыла за собой дверь.
Двор был пустой и подмороженный. Я обошла дом кругом, потом ещё раз: мимо баков, мимо качелей, мимо белой машины, которая стоит тут с ноября. Шапку я забыла, и от холода в голове стало тихо.
Сергей позвонил четыре раза. Я не взяла ни одного.
Когда я вернулась, он стоял в прихожей с Лёшей на руках, и у Лёши было мокрое всё, что могло быть мокрым.
– Ты соображаешь вообще? – сказал он. – Я звонил.
– Я слышала.
– И что это было?
– Двадцать минут, – ответила я и стала разуваться.
Он молча отдал мне ребёнка и ушёл к телевизору. Больше мы про это не говорили.
А в субботу мы пошли к Вите на новоселье. Там Сергей и сказал при людях то, после чего я всё-таки открыла сообщение Светы.
Витя с Мариной въехали в новую двушку и позвали своих. Детей мы оставили бабе Тоне, соседке с нашей площадки: у неё лежит наш запасной ключ, и Машу ей из садика отдают — мы ещё в прошлом году вписали её в список тех, кому можно забирать ребёнка.
За стол сели поздно. Мужчины говорили про работу, женщины про школу, Марина водила гостей смотреть балкон. Я сидела с краю у окна, и мне было хорошо просто оттого, что я сижу и никто не тянет меня за рукав.
– Оль, а ты не думала выйти? – спросила Марина, разливая чай. – Дети же подрастают.
Я открыла рот, чтобы ответить.
– Куда она выйдет, – сказал Сергей и налил себе. – У неё девятый год отпуск.
Кто-то хмыкнул. Не зло, за компанию.
– Нет, я серьёзно. – Он поставил рюмку и обвёл стол взглядом. – Я на площадке по двенадцать часов, прихожу, а она мне: я устала. От чего ты устала, скажи мне? От мультиков?
– Серёж, – сказала Марина.
– Да ладно, свои же люди. Она у меня даже разговаривать разучилась. Вы спросите её что-нибудь. Ну спросите. Она вам про подгузники расскажет.
Стало тихо. По-настоящему тихо, когда слышно, как на кухне капает кран.
Я мяла под столом салфетку, пока она не стала мокрой.
– Разучилась, – сказала я. – Это правда.
Все повернулись ко мне.
– Только это не за один день делается, Серёжа. Это долго и понемногу. Каждый вечер по чуть-чуть, вот примерно как сейчас.
Он засмеялся, но глаза у него уже не смеялись.
Я встала и пошла в прихожую за курткой. Марина двинулась было за мной, но муж придержал её за локоть.
– Витя, Марина, спасибо, – сказала я от порога. – Стол хороший, квартира светлая. Я поеду, там трое.
– Мы вместе поедем, – сказал Сергей.
– Ты сиди. А про мой отпуск ты детям расскажи. Завтра, в шесть утра, когда я их подниму, — вот им и расскажешь.
На остановке было пусто и горел один фонарь. Я достала телефон и наконец открыла сообщение. Оно было в две строки: «Позвони, когда сможешь. Есть дело».
Света взяла сразу, как будто держала трубку в руке.
– Ого, – сказала она. – Живая.
– Ты писала.
– Я писала три дня назад, Оль. – Она помолчала. – Ты вообще в курсе, что я тебя третий раз зову? Первый – когда Маше год был. Второй – позапрошлым летом.
– Помню.
– И оба раза ты мне сказала: спасибо, мне и так хорошо.
– Мне и было хорошо.
– Ага. Слышно как.
Мимо прошёл автобус, не мой.
– У меня девочка с ресепшена уезжает к матери на два месяца, – сказала Света. – За стойкой некому. Вторник и четверг, с девяти до трёх. Запись, касса, кофе клиенткам. Ты в фотоателье на Речной пять лет за стойкой стояла, ты это руками помнишь.
– Свет, у меня Лёша.
– У тебя Лёша, у тебя Маша, у тебя Ваня и у тебя муж. – Она вздохнула. – Ладно. Тогда другой вопрос. Когда ты последний раз выходила из дома одна? Без коляски, без никого.
Я стала считать вслух, и это оказалось быстро.
– К зубному два раза. На родительское собрание. В паспортный стол, паспорт меняла. На похороны Серёжиного дяди, в августе. На флюорографию. И сегодня.
– А до сегодня когда?
– В феврале. Вечером, вокруг дома.
– Семь, – сказала Света.
– Семь.
– За сколько?
– За полтора года.
Подошёл мой автобус. Я его пропустила.
– Во вторник, – сказала я. – Я приду во вторник.
Дома я сказала Сергею не сразу. Уложила детей, достала гладильную доску и уже над Ваниными рубашками сказала как бы между прочим.
– Я выхожу к Свете. Администратором. Вторник и четверг, с девяти до трёх.
Он оторвался от телевизора и посмотрел на меня.
– Куда-куда ты выходишь?
– В салон. На два дня.
Я думала, будет крик. А он вдруг успокоился и стал искать пульт между подушками.
– А. Ну сходи, поиграйся, – сказал он. – Через месяц надоест.
Восьмой раз я вышла из дома одна одиннадцатого марта, во вторник, в восемь двадцать утра.
В салоне у Светы пахло не как дома. Дома пахнет едой, стиркой и ребёнком, а там – лаком, кофе и свечкой с подоконника. Я села за стойку, открыла журнал записи, и первые полчаса у меня тряслись руки. Потом пришла первая клиентка, и стало некогда.
К обеду я знала всех девочек по именам, а к концу дня Света вручила мне ключ от подсобки: «Ну вот, а ты боялась».
В тот вечер я валилась с ног не так, как обычно. По-другому.
– Ну как, наигралась? – спросил Сергей из комнаты.
– Нет, – сказала я и пошла купать Лёшу.
Со второго вторника я стала подглядывать из-за стойки, как работает Ира. Она держала чужую руку бережно, будто чашку, которую нельзя разлить.
В тот же вечер я вытащила из комода коробку. Набор пилок и щипчиков Сергей подарил мне на восьмое марта два года назад: «чтоб дома не скучала». Коробка так и пролежала запечатанной, под наволочками. Я вскрыла её ножом и до полуночи возилась со своими руками.
– Это что? – Сергей стоял в дверях.
– Тренируюсь.
– На себе, что ли?
– На себе.
Он усмехнулся и ушёл спать.
С апреля Света взяла меня уже на три дня и записала на курсы – вечерние, по вторникам и четвергам, с шести до половины восьмого, и по субботам с десяти до двух.
Вот тут всё и началось.
Разговор был вечером на кухне, дети уже спали. Я разложила перед Сергеем неделю, как карты: где Ваня, где Маша, где Лёша, где я. Выходило, что нужен один человек два раза в неделю на полтора часа. Этот человек – он.
– Я не подписывался, – сказал он.
– На что?
– На вот это всё. Твоя затея – ты и крутись.
– Серёж, у тебя в четверг смена до пяти. Садик до семи.
– Оль, ты меня слышишь? У меня работа.
В первый четверг он Машу забрал. Во второй – нет.
Он приходит в половине шестого, а мне ехать через весь город: минут десять Ваня посидит с братом один. Так у нас и было договорено.
В начале седьмого мне позвонила воспитательница: Машу не забрали, группа пустая, она уже в пальто. Я вышла в коридор и стала набирать Сергея. Гудки и сброс. Ещё раз гудки и сброс. Потом позвонила бабе Тоне, и она пошла в садик.
А дома всё это время сидел Ваня. Один. С Лёшей на руках.
Я приехала, когда уже стемнело. Маша ела у соседки печенье и была совершенно весёлая, дети отходят быстро, это взрослые долго. А Лёша был зарёванный до икоты, и Ваня сказал мне от двери:
– Я его на диван клал. Он не хотел.
Восемь лет ему. Второй класс.
Сергей вернулся в десятом часу, от Вити, и в прихожей запахло гаражом и бензином.
– Я забыл, – сказал он, стягивая ботинки. – Ну человек я, забыл. Что теперь?
– Ты не забыл. Ты уехал в гараж.
– Ну уехал. И что? Ты сама во всё это влезла, ты и решай свои вопросы.
Он разогнулся и добавил между прочим:
– И с Лёшкой по субботам я больше гулять не буду. Мне суббота нужна, я устаю.
Он гулял с младшим сыном один час в неделю. И решил, что это переплата.
В ту ночь я долго не спала. Не плакала – считала.
В пятницу утром я зашла в садик и попросила бланк. Вычеркнула мужа из списка тех, кому можно отдавать Машу, – баба Тоня там и так стояла с прошлого года. Заведующая посмотрела на меня, но спрашивать ничего не стала.
Оттуда я поехала в ясли на Заводскую, где берут с полутора лет, и записала Лёшу на два дня. Заплатила за апрель сама, из того, что заработала за март.
Сказала я всё это вечером. Ровно, без крика, потому что кричать было уже незачем.
– Лёша с понедельника в яслях, оплачено. Из садикового списка ты вычеркнут, Машу забирает соседка. И я тебя больше ни разу ни о чём не попрошу, Серёжа. Ни разу.
– В ясли? Он же говорить не умеет! – Сергей даже привстал с дивана. – Ты мать вообще?
– Мать.
– А люди что скажут?
– Люди уже сказали. У Вити за столом.
Он хлопнул дверью комнаты и до утра со мной не разговаривал.
Оставались субботы. И в ту субботу я первый раз за девять лет поехала просить.
Нина Павловна живёт через две остановки, у неё хор в Доме культуры и давление, а внуков она любит по телефону. Курсы шли до июня, и я решила: попрошу один раз в жизни, а дальше сама.
Она выслушала меня, стоя в дверях кухни, и вытерла руки полотенцем.
– Нет, Оля. У меня в субботу хор. И давление.
– Нина Павловна, мне до июня всего. Потом всё.
– Не будет никакого «потом всё». – Она бросила полотенце на спинку стула. – Ты хоть в курсе, что твоего мужа в январе с бригадиров сняли?
Я стояла и молчала.
– Не в курсе, – сказала она. – Сняли. Он теперь в бригаде рядовой, как мальчишка. Он мне сам сказал, в январе, сел вот здесь и сказал. А тебе, значит, нет.
– Почему нет?
– Да потому что стыдно! – Она подошла ближе и понизила голос. – Мужику по живому резанули, а жена у него в люди пошла, с ноготками. Ты хоть считала, сколько он тебе на хозяйство носит? Столько же, сколько носил. А получает теперь меньше. Откуда, по-твоему? Оля, брось ты этот салон. Брось – и всё встанет на место. Он ведь сорвётся, я его знаю. Он у меня с детства такой: как земля из-под ног, так он на своих кидается.
Домой я ехала стоя, хотя место было, и всю дорогу считала. Она права: он с января клал на холодильник по средам одни и те же деньги. Ни на рубль меньше.
Дома я дождалась, пока дети уснут, и вытряхнула на стол ящик, где у нас лежат квитанции. Искала я бумаги из банка.
Синий конверт нашёлся в самом низу. Он пришёл в марте, я решила тогда, что это опять страховка, и не стала вскрывать.
Внутри лежал кредитный договор и график: сколько Сергей должен отдавать банку каждый месяц и до какого числа. Первый платёж – март, последний – через два года.
Значит, он взял кредит. И из этих денег докладывал то, что перестала приносить бригадирская зарплата. Приносил домой прежнюю сумму, ел борщ, говорил мне «это не работа» – и молчал с января.
Я сидела на полу возле ящика, среди квитанций, и мне было жалко его так, что сводило горло. И тут же было обидно до темноты в глазах.
Я решила поговорить с ним в выходные.
Но в выходные говорил он.
В воскресенье Сергей вернулся из гаража к обеду. На стуле в комнате лежала Ванина куртка – новая, синяя, на вырост. Старая была впору ещё в сентябре, а к весне рукава стали коротки, и он ходил, натягивая их на кулаки.
– Это откуда? – спросил Сергей.
– Купила.
– На какие?
– На свои.
Он постоял, потом сел на диван и положил руки на колени. Долго молчал, разглядывая ковёр.
– Так, – сказал он наконец. – Давай решать.
– Давай.
– Или семья, или твой салон. Выбирай.
Ваня был на кухне, но дверь стояла открытая, и я знала, что он всё слышит.
– Серёжа, я знаю про январь, – сказала я тихо. – Знаю про бригаду. И конверт я видела.
Он изменился в лице. Я ждала крика, а он ответил почти спокойно:
– Мать растрепала.
– Она хотела как лучше.
– Она всегда хочет как лучше.
– Почему ты мне не сказал? Я бы вышла ещё зимой. Не в салон – куда угодно, на кассу, в столовую, куда взяли бы.
И вот тут он поднял голову.
– Да не надо мне, чтобы ты выходила! – Он ударил ладонью по колену. – Ты не понимаешь, что ли? Я в этом доме кто? Я сюда всё принёс. Всё. А теперь ты будешь приносить и вот так на меня смотреть. Как сейчас.
– Как?
– Сверху.
– Я снизу смотрю, Серёжа. Девять лет снизу.
Он поднялся с дивана и одёрнул свитер.
– Значит, так. На хозяйство я тебе больше не даю ни рубля. Раз ты теперь зарабатываешь – вот и води своего в ясли за свои.
– Хорошо.
– Что «хорошо»?
– Хорошо, – повторила я. – Не давай.
Он ждал, что я заплачу и мы будем мириться до ночи, как всегда.
Три дня мы прожили молча, и дети всё чувствовали: Маша ходила за мной хвостом, Ваня делал уроки без напоминаний, а Лёша по ночам просыпался.
Во вторник я вернулась с курсов в половине десятого.
В коридоре, возле мусорного ведра, стояла моя лампа. Настольная, на струбцине. Я купила её с первой зарплаты и поставила в углу комнаты, на маленький стол, где раньше стояла швейная машинка его бабушки, и по вечерам тренировалась там.
Теперь лампа стояла на полу, шнур был смотан и подоткнут под подставку. А на моём столе стоял его ящик со свёрлами.
– Убрал, – сказал Сергей из комнаты, не поворачиваясь от телевизора. – Стол не для этого.
Я разулась. Прошла мимо лампы, мимо ведра, в прихожую. Открыла антресоль и сняла оттуда его сумку – большую, серую, с которой он ездил на вахту в позапрошлом году. Она была пыльная. Я обтёрла её рукавом и поставила у двери.
Он вышел на звук.
– Это что?
– Это сумка.
– Оль, ты чего?
– Ты сказал: выбирай. – Я говорила вполголоса, потому что дети спали. – Я выбирать не буду, Серёжа. Выбирай ты. Сумка у двери.
– Ты меня выгоняешь? Из моего дома?
– Дом бабушкин. И записан на меня, ты это знаешь.
Он смотрел на меня и, по-моему, ждал, что я сейчас отступлю. Я не отступила.
Собирался он часа полтора: клал вещи, вынимал, снова клал. Из комнаты вышел Ваня, встал в дверях в пижаме и смотрел, как отец сворачивает свитер.
– Пап?
– Иди спать, – сказал Сергей. – У матери спроси.
Дверь закрылась в двенадцатом часу.
Я постояла в прихожей, послушала, как уходит лифт. Потом подняла лампу с пола, отнесла в комнату и прикрутила струбциной к столу, а ящик со свёрлами вынесла на балкон. Щёлкнул выключатель, и на столешницу лёг ровный белый круг.
Я села в этот круг и просидела в нём, пока не остыл чай в чашке.
Через три дня позвонила его мать.
– Ты его на улицу выставила, – сказала Нина Павловна вместо здравствуйте. – С сумкой. Мужика, который вам всё в дом нёс.
– Он у вас живёт?
– У меня. На раскладушке, в проходной комнате. – Она заплакала, и это оказалось хуже всего. – Оля, брось ты этот салон. Он вернётся. Он же не пьёт, не гуляет, он работает.
– Он работает, – сказала я. – И я теперь работаю.
Она бросила трубку.
Написала Марина: «Оль, ты не подумай, но Серёжа вчера у Вити сказал, что ты нагулялась и теперь ногтями занимаешься. Я ему ответила. Просто чтобы ты знала».
Позвонила мама из Кимовска: «Доченька, может, помиритесь? Я бы приехала, но у меня работа до июля».
В родительском чате второго класса меня перестали звать в оргкомитет.
А в июне он пришёл сам.
Я как раз сдала практику и получила первую в жизни бумажку с печатью. Сергей позвонил в дверь, вошёл на кухню и поставил на стол пакет: печенье, сок, две шоколадки.
– Дети где?
– Ваня у бабы Тони, младшие спят.
Он сел на свой табурет, достал из кармана деньги и положил на клеёнку.
– Я всё обдумал, – сказал он. – Пишешь Свете заявление – и я завтра дома. Со всеми потрохами. Хочешь, по хозяйству буду, посуду мыть буду, не смейся.
– Я не смеюсь.
– Ну вот и всё тогда.
– Нет, – сказала я.
Он посмотрел на меня, потом на деньги, потом опять на меня.
– Что «нет»?
– Заявление писать не буду. Приходи так.
– Как «так»?
– Так. Мужем.
Он посидел ещё немного. Потом собрал деньги, все до последней бумажки, положил обратно в карман и вышел.
Пакет остался. Шоколадки я отдала детям.
В июле я подала на развод и на алименты через суд. Не потому, что мне хотелось таскаться по инстанциям с младшим на руках, а потому, что деньги он носил, когда вспоминал, и каждый раз говорил Ване: «Вот, я вам привёз, а мать не благодарит».
В августе Света отдала мне кресло у окна, на аренду. В первый месяц у меня было четыре клиентки, и три из них – её, отданные.
– Ты только не думай, что я тебя спасла, – сказала она, когда мы вдвоём двигали столик. – Я на тебе зарабатываю. Аренда, проценты, всё как у людей.
– Я знаю.
– И ещё одно. – Света щёлкнула ножницами по столешнице. – Ты меня дважды отшила, помнишь? Я тогда обиделась и год тебе не звонила. И свекровь ты к детям не пускала, и Марину, и меня. Ты всё сама да сама.
– Свет.
– Что «Свет»? Правду говорю. Он у тебя хам, тут и спорить не о чем. Только стену эту вы вдвоём складывали, ты уж мне поверь. Он клал, и ты клала.
Я тогда очень разозлилась. А через неделю поняла, что она права, и это оказалось хуже злости.
В том же августе была Машина пятилетка. Сергей пришёл с шариками, посидел час и уехал – смена. Нина Павловна не пришла вовсе, передала конверт через Ваню. Вечером, когда я снимала со стола скатерть, Маша спросила:
– А папа теперь у нас в гостях, да?
На заседание он не явился. Не возражал ни против чего, ни разу, ни по одному пункту. В сентябре нас развели.
Алименты назначили с той самой урезанной зарплаты рядового монтажника. Меньше, чем он клал на холодильник. И это, наверное, самое смешное во всей истории.
А в конце сентября мы с Ваней собирались в школу, я застёгивала на нём ту самую синюю куртку, и он сказал:
– Он бы не ушёл, если бы ты не пошла на эту работу.
Я застегнула молнию до верха.
– Ваня.
– Что.
– Пойдём, опоздаем.
С тех пор он со мной вежливый. Как чужой взрослый в очереди.
К концу ноября запись у меня была расписана на две недели вперёд.
Сергей берёт детей раз в две недели, по субботам, привозит в семь и ни разу не опоздал. Он не сказал мне «прости» и не скажет: он до сих пор уверен, что дом развалила я. Свекровь звонит только Ване, по средам. Мне – ни разу с мая.
Лёша с апреля болеет чаще, чем болел дома. Мама приезжала в октябре на три дня и уехала. Летом мы никуда не поехали.
Кольцо налезло на прошлой неделе. Я примерила его у зеркала в прихожей, покрутила на пальце и убрала в коробку, где у нас лежат Ванины молочные зубы.
Иногда думаю: подождала бы полтора года – и было бы всё целое.
Своё я себе вернула. А стоило ли оно того?
Лампа над столом горит до половины десятого. Рука у меня твёрдая.
Непрошеная гостья