— Сумку-то собрала? Мы не такси, ждать не будем.
Вера застегнула молнию. Палата на двоих, третий этаж, эндокринное отделение. У окна стоял муж, Олег, и внимательно изучал парковку. В дверях — его мать, Раиса Фёдоровна, в плаще поверх кофты, с пустым пакетом в руке.
— Собрала, — сказала Вера.
— Тапки оставь. Казённые небось.
— Мои. Сама покупала.
— Ну и брось. Чего дрянь домой тащить.
Раиса Фёдоровна прошла к тумбочке и открыла её. Не спросив. Выставила на подоконник упаковки: левотироксин, кальций, витамин Д.
— А это что за химия? Сколько стоит?
— Тысяча двести всё вместе. На месяц.
— Тысяча двести. За баночку белых горошин. Раньше без этого жили и до девяноста доживали.
Вера сложила упаковки обратно в сумку.
Соседка по палате, Зинаида Петровна, лежала поверх одеяла и заполняла кроссворд шариковой ручкой. Ручка не остановилась.
Олег у окна изображал человека, который зашёл спросить, где регистратура.
— Олежек, не стой столбом. Вынеси пакет, вон тот, с банками.
— Ага.
— Олежек.
— Иду, мам.
Он взял пакет и вышел. Вернулся через минуту уже без пакета и снова встал к окну.
— Одеяло второе забери, — сказала свекровь ему в спину. — Всё равно спишут. Мне на веранду пойдёт.
— Одеяло больничное, Раиса Фёдоровна.
— Ты чужое не считай.
Девять дней Вера пролежала здесь. До этого было полгода: узел на щитовидке, гормоны, дрожь в руках, минус три килограмма за месяц. Анализы она сдавала в платной, потому что в поликлинике очередь на два месяца: четыре тысячи семьсот один раз, три двести другой. Со своей карты, электричкой, одна. Олег про эти суммы не спрашивал ни разу. Зато в мае оформил рассрочку на телефон — восемьдесят девять тысяч, двенадцать месяцев. Не себе.
— Врач-то у тебя молодой? — Раиса Фёдоровна села на стул для посетителей и расправила плащ на коленях. — Ну вот. Молодые только резать умеют.
— Мне удалили узел. Он не рассасывается.
— Ой, началось. Умная стала.
Она оглядела палату так, как оглядывают комнату перед ремонтом.
— Ты вот что. Тебе теперь покой нужен, воздух. У меня сестра в Кимрах, дом, огород. Поживёшь там до осени, картошку окучишь — оно и полегчает.
— Я работаю, Раиса Фёдоровна.
— Какая тебе работа. Ты ж на таблетках теперь пожизненно. Что ты можешь-то?
Ручка у соседки на секунду замерла.
— Я бухгалтер. На удалёнке. Ноутбук дома.
— Ой, бухгалтер. — Свекровь махнула рукой в сторону кровати. — Лежит зелёная, а туда же.
Вера положила расчёску в боковой карман. Не ответила.
Первые два года после свадьбы они жили у Раисы Фёдоровны в Мытищах, в проходной комнате. Вера тогда за свои поменяла там окна — сто тридцать тысяч. Соседкам свекровь до сих пор рассказывает, что окна ставил Олежек.
Про главное она заговорила через пять минут. Тем же хозяйским тоном, каким распоряжалась чужим одеялом.
— И вот ещё. Квартиру бы вам разъехать.
— Что?
— Ну а что. Олежке пятьдесят пять, мужчина в самом соку, ему семью надо. А ты… — Раиса Фёдоровна поискала слово и не стала искать. — Двушка в Королёве, шестьдесят с лишним метров. Ему нужнее. А тебе и комнаты хватит, ты ж одна теперь по факту.
— Мам, — вяло сказал Олег от окна.
— А что «мам»? Я мать, я правду говорю. Своя кровь — это святое, остальное наживное. Пять лет в семье, детей не нажили, а метры делим.
— Не нажили, — сказала Вера и закрыла дверцу тумбочки.
Двушка в Королёве. Панель, вторичка, шестьдесят два метра, куплена три года назад за семь миллионов. Шесть двести из них — от продажи маминой двушки в Твери, полученной по наследству в двадцать втором. Пятьсот — с Вериного вклада, открытого в девятнадцатом, за два года до свадьбы. Остальные триста внесли общими, с карты Олега.
Своё имущество Раиса Фёдоровна делила уверенно. Как будто оно у неё было.
— Хорошо, — сказала Вера.
— Что «хорошо»?
— Ничего. Продолжайте.
Свекровь набрала воздуха, чтобы продолжить, но на тумбочке завибрировал телефон Олега. Он оставил его там, когда выносил пакет.
— Олежек, тебе звонят.
Олег обернулся быстрее, чем нужно.
— Я сам…
Поздно. Раиса Фёдоровна уже взяла аппарат, повертела, прищурилась.
— Очки в машине оставила, кнопок не вижу.
Она ткнула наугад, и в палате стало громко.
— …Олег, ну сколько можно? Ты там до вечера будешь? — Голос молодой, недовольный. — Я внизу стою, у меня в четыре показ на Пионерской.
— Мил. Я не один.
— Так и я не одна. Я в машине с клиентом полчаса просидела. Ты ей сказал или нет?
Олег молчал.
— Я так и знала. Олег, ну ты серьёзно? Скажи ей уже. Она взрослая женщина, поймёт. Отпусти его без обид, слышишь? Она своё отцвела, а тебе ещё жить.
Ручка Зинаиды Петровны легла на кроссворд.
Вера сидела на краю кровати. Девять дней после операции, шов под воротом халата, вес сорок девять. Ей было пятьдесят три года.
Она молчала секунды три.
— Отцвела? — переспросила она.
В телефоне стало тихо. Потом голос сказал осторожнее:
— Олег, ты на громкой, что ли?
Раиса Фёдоровна положила телефон экраном вниз — не спеша, будто это была чужая тарелка.
— Ну а чего, — сказала она. — Правду сказали. Хоть кто-то в этой семье говорит прямо.
Олег отлепился от окна.
— Вер. Это не то, что ты…
— Это Мила? Риелтор, которая нам весной квартиру «смотрела»?
— Ну… Людмила, да. Мы просто…
— Ясно.
— Что «ясно»? — вскинулся он. — Вер, ну ты пойми, я полгода как в больнице живу. Анализы, врачи, ты всё время лежишь. Я, значит, крайний? Я тоже человек вообще-то.
— Ты человек, — согласилась Вера. — Продолжай.
Он не нашёл, что продолжать, и снова повернулся к парковке.
Через двадцать минут в дверь постучали. Ногтем, коротко, дважды.
Мила оказалась лет тридцати пяти, в светлом брючном костюме, с ключами на брелоке агентства. Ногти длинные, молочные, с блёстками у основания. В руке — четыре скреплённых листа.
— Здравствуйте. Людмила. Давайте без сцен, я на пятнадцать минут.
— Милочка, садись, — засуетилась Раиса Фёдоровна и подвинула стул. — Вон туда, там не дует.
Мила села. Положила листы на тумбочку, поверх упаковки с кальцием.
— Вера… Андреевна? Я по делу. Вот выписка из ЕГРН, Олег сам её заказал. Собственник — Носов Олег Витальевич. Единолично. Регистрация — май двадцать третьего.
— Я знаю, — сказала Вера.
— Отлично, значит, объясняю коротко. При разводе будет раздел, суды, экспертизы, полгода нервов. Олег готов по-хорошему: четыреста тысяч компенсации, и вы съезжаете до конца августа. Это выше рынка для вашей ситуации, поверьте, я двенадцать лет в этом работаю.
Риелтор в ней просыпался заметно раньше совести.
— Четыреста тысяч, — повторила Вера.
— Четыреста. На карту, как удобнее. — Мила подалась вперёд. — Вера Андреевна, я вам не враг. Вам лечиться надо, а не по судам ходить. В вашем состоянии.
— В моём состоянии.
— Ну вы же понимаете. — Мила посмотрела на её руки, потом на шею. — Я честно говорю то, что все думают. Мужчина не обязан жить сиделкой. Он остался с вами из жалости, вы это сами знаете.
— Вот, — сказала свекровь. — Из жалости, Верка. Он тебе и мандарины таскал, и в очередях сидел.
— В очередях сидела я, — сказала Вера. — Он ждал в машине.
— Ой, началось.
Мила подняла руку — жестом, каким останавливают спор на переговорах.
— Раиса Фёдоровна, не надо. — И к Вере: — И ещё моменты, чтобы потом не было недопонимания. Гараж в кооперативе оформлен на Олега, его мы не обсуждаем. Машина тоже.
— Хорошо.
— И ключи. Второй комплект оставьте Олегу, в среду я приведу оценщика. Часа в два, вам не помешает.
— Ещё что-нибудь?
— Кухню оставьте, она встроенная, её всё равно не вывезти.
— Кухню покупала я.
— Тем более не вывезти.
— И посуду не хватай, — вставила свекровь. — Посуда моя, я на новоселье дарила.
— Шесть тарелок, Раиса Фёдоровна.
— Ну и шесть. Мои.
Зинаида Петровна отложила кроссворд и села на кровати.
— Девушка. Вы бы вышли.
— Я разговариваю с человеком, а не с вами.
— А человек, между прочим, девять дней после операции.
— Зинаида Петровна, — тихо сказала Вера. — Не надо. Пусть договорит.
Мила договорила. Про то, что суд встаёт на сторону собственника. Про то, что квартира куплена в браке, но оформлена на Олега, а значит «по факту всё уже решено». Про то, что адвокат обойдётся дороже, чем те же четыреста тысяч.
Олег кивал. Медленно, чтобы не выглядело, будто кивает.
Вера дослушала. Потом взяла свой телефон с подушки.
— Олег. Двенадцатое марта двадцать третьего года. Ты мне писал.
Она развернула экран к Миле. Не к мужу — к Миле.
Сообщение висело в переписке три года.
«Верунь, деньги за тверскую переводи прямо продавцу со своего счёта, я договорился. Оформим на меня, чтоб с вычетом не морочиться. Деньги мамины твои, я помню, всё честно».
Мила прочитала. Один раз. Второй.
— Это ничего не доказывает.
— Это доказывает не переписка. Переписка — про то, что он знал. — Вера открыла банковское приложение, полистала и снова развернула экран. — Четырнадцатое апреля двадцать третьего. Поступление: шесть миллионов двести тысяч. Основание — договор купли-продажи квартиры в Твери. Квартира получена мной по наследству после матери, свидетельство от октября двадцать второго.
— Я вас слушаю, — сказала Мила уже без выражения.
— Семнадцатое апреля. Исходящий перевод продавцу: шесть миллионов семьсот тысяч. Назначение платежа — оплата по договору купли-продажи квартиры в Королёве, номер и дата указаны. Шесть двести — наследственные. Пятьсот — с моего вклада, открытого в девятнадцатом. За два года до свадьбы.
Она положила телефон экраном вверх на одеяло.
— Квартира стоила семь миллионов. Общих денег в ней — триста тысяч, их вносил Олег.
В коридоре катили каталку. Было слышно.
— Оформлено на Олега — да, — сказала Вера. — Только собственник и происхождение денег — разные вещи. Имущество, купленное на личные средства одного супруга, совместно нажитым не признаётся. Наследство — личное. Деньги до брака — личные. Цепочка платежей уложилась в три дня, назначение прописано, всё видно в банковской выписке. Заверенную закажу завтра. И суд будет смотреть на неё, а не на то, чья фамилия в реестре.
Мила молчала.
— Так что делить будем триста тысяч, — закончила Вера. — Пополам. Твоя доля, Олег, — сто пятьдесят.
Олег открыл рот.
— Вер, я же не…
— Ты писал: «всё честно». Я согласна. Сто пятьдесят тысяч переведу в понедельник.
И тут Милу повело. Голос она не повысила — этот тип не повышает, — но заговорила быстрее:
— Слушайте, не надо мне тут. Я эту квартиру ещё в феврале смотрела, когда ему ваш диагноз озвучили, и там всё было чи…
Осеклась.
Поздно.
— В феврале, — сказала Вера. Не вопросом. Просто вслух.
Диагноз ей поставили одиннадцатого февраля. Олег в тот день ждал в машине.
— Милочка, — растерянно сказала Раиса Фёдоровна. — Ты чего в феврале-то смотрела?
Мила ей не ответила. Она посмотрела на телефон Веры, лежащий поверх одеяла, потом на свои четыре листа. Сложила их вчетверо и убрала в сумку.
Замолчала первой — раньше Олега, раньше свекрови.
Олег переобулся, не выходя из больничных бахил.
— Мил, ну подожди, ну куда ты. Вер, слушай, ну что ты сразу — деньги, суды. Я, между прочим, ничего не подписывал. Меня вообще никто ни разу не спросил. Мам, ну скажи ей.
— А я что, — сказала Раиса Фёдоровна и вдруг стала очень занята пуговицей на плаще. — Я вообще ничего не решаю. Я мать, я мимо.
— Мам!
— Ты мне тут не мамкай.
Дверь открылась без стука. Вошёл эндокринолог, Сергей Павлович, с планшетом.
— В палате два посетителя. Здесь трое и разговор на весь этаж. — Он посмотрел на часы. — У Носовой через час контроль и выписной эпикриз. Освободите помещение.
— Мы уже уходим, — сказала Мила.
Она вышла первой. Каблуки простучали до лифта ровно, без сбоев.
Раиса Фёдоровна пошла следом. У двери обернулась:
— Ты, Вера, подумай. Сгноишь мужика из-за бумажек.
— Ключи, Олег, — сказала Вера.
— Что?
— От квартиры. Оставь на тумбочке. Вещи заберёшь до пятницы, я буду дома с двух.
— Вер, ты чего. Я там прописан вообще-то.
— Прописан. Это не собственность. Оставляй.
Он потоптался. Положил связку на тумбочку рядом с кальцием. Сначала одну, свою. Потом снял с кольца и вторую, от подъезда.
— Ты пожалеешь, — сказал он от двери. Голосом человека, которого несправедливо не позвали.
— Возможно.
Он ушёл.
Зинаида Петровна подняла кроссворд, посмотрела на него и не стала заполнять.
— Вера. А «отцвела» — это она вслух сказала, при людях. Я свидетель, если что.
— Спасибо.
Вера убрала ключи в боковой карман сумки. Застегнула молнию.
Прошло три недели.
Олег позвонил в четверг, в начале десятого. Не с «прости». С места в карьер: что он на съёмной однушке в Болшеве за тридцать две тысячи; что Мила пожила с ним десять дней и уехала обратно, потому что у неё показы; что у него скакнуло давление, а какие таблетки пил отец, он не помнит, мать говорит одно, интернет другое; что сто пятьдесят тысяч он получил, но на такую жизнь их не хватает, а суп в кулинарии стоит четыреста рублей порция, и это грабёж. Вера дослушала до слова «грабёж» и положила трубку.
Про Милу рассказала Наташа — она сидит в том же агентстве, два стола от неё, а с Верой они когда-то жили в одном подъезде в Твери. У Милы всё в порядке: премия за квартал, новый объект в Мытищах, ключи от чужой квартиры на фотографии в мессенджере. Ничего у неё не рухнуло. Она про эту историю, по словам Наташи, вообще не вспоминает.
Раиса Фёдоровна звонила дважды, оба раза с чужого номера, и просила по-родственному поговорить с Олежкой, он мать не слушает. Вера сказала: «Не буду». Больше номер не брала. Зинаида Петровна выписалась на два дня позже и теперь звонит по вторникам, всегда с одного и того же вопроса: как гормон.
Гормон в июле впервые пришёл в норму. Дозу подобрали, руки перестали дрожать, вес вернулся к пятидесяти четырём. На последнем приёме Сергей Павлович закрыл карту, снял очки и сказал: «Контроль через три месяца. А в воскресенье я за вами заеду в двенадцать. Не как врач». Вера сказала: «Хорошо».
В понедельник она вызвала слесаря и поменяла личинку в замке.
«Жук колорадский»