Дверь была не заперта. Ключ провернулся вхолостую, и я постояла на площадке, не заходя.
В прихожей стояли две клетчатые сумки. За ними – коробка выше колена, заклеенная скотчем крест-накрест.
– Ирка, ты чего так рано? – крикнули из кухни.
Вика вышла в моём халате, босиком, с чашкой в руке. Живот у неё был уже такой, что халат не сходился, и она придерживала полы.
– На линии остановка, отпустили раньше, – сказала я.
Куртку я вешала долго. От неё после смены всегда пахнет ванилью и жжёным сахаром, запах въедается в воротник и не выветривается за ночь.
Квартиру я купила в четырнадцатом. Бабушкин дом в Прокудино продали, я добавила своё, и получилась эта трёшка на пятом этаже, с балконом на тополя. Костя появился в моей жизни через четыре года после того, как я внесла последний платёж.
– Тебе кто открыл? – спросила я.
– Мама дала ключ. Ты ж не против, ну ты чего.
Ключей от моей двери было пять. Мой, Костин, ещё один у Тамары Ивановны – она взяла его в первую зиму, поливать цветы, пока мы ездили к её сестре. Четвёртый лежал у Кости в бардачке, на случай, если первый потеряется. Пятого я до этого дня не видела.
Вика прошла в маленькую комнату, где у меня стоит бабушкина «Чайка» и стеллаж с книгами. Постучала костяшками по стене.
– Тут окно на юг. Для детской самое то.
– Для какой детской?
– Ну ты чего, я же говорила. Мы с Костей всё обсудили.
Я включила чайник, хотя он и так был горячий.
Костя не брал трубку. Через минуту пришло сообщение: «на объекте, потом».
Вика села за стол, отодвинула сахарницу и выложила ключ. Отдельный, новенький, ещё с заусенцем от нарезки.
– Мама сделала. Чтоб я тебя не дёргала, когда ты на смене.
Я взяла этот ключ со стола и убрала в карман халата. Своего, не того, что был на ней.
– Свой ключ у тебя будет от своей двери.
Вика открыла рот. Закрыла. Достала телефон и набрала мать прямо при мне, глядя мне в лицо.
– Мам. Она ключ забрала.
В трубке долго и обстоятельно говорили.
– Мама завтра приедет, – сказала Вика.
На фабрике у нас в раздевалке одна лавка на всех, и Ленка садится с краю, чтобы первой выйти.
– Слушай сюда, – сказала она, когда я рассказала. – Личинку смени. Мастер по объявлению на подъезде, полторы тысячи, час работы. И всё, вопрос закрыт.
– Подумаю.
Могла. Правда могла. Не стала – и не из-за Кости.
Просто я представила, как стою потом за этой дверью и слушаю площадку. Как жду, кто дёрнет ручку следующим и что будет кричать в глазок. Семь лет я жила с чужими ключами и не хотела в придачу ещё и караулить.
Тамара Ивановна приехала утром, с сумкой на колёсиках. В сумке были её банки – хрен, аджика и три компота, которые она держит у меня в кладовке, потому что у неё в хрущёвке кладовки нет.
– Ставь чай, – сказала она с порога. – Люди же не звери, поговорим.
Она разулась, надела свои тапки, которые живут у меня в тумбочке, и выложила на стол распечатку. Коляска, три положения, поворотные колёса.
– Вот эта. Забирать надо на неделе, потом такую не найдёшь.
– Пятьдесят две тысячи за коляску?
– А ты как хотела. Ребёнку не на асфальте лежать.
– За такие деньги можно машину подержанную взять.
– Ой, не начинай считать, – сказала Тамара Ивановна. – Костя половину даёт. Вторую ты.
Вика сидела боком, гладила живот и в разговор не лезла. Ждала.
– Почему я?
– Потому что ребёнок будет расти в твоём доме. Своих-то ты не завела. Значит, вот тебе радость.
Я вытерла стол, хотя он был чистый.
Семь лет я переводила Косте каждое пятое число на карту. Он говорил – на бензин и на продукты, и я не спрашивала, потому что продукты в холодильнике иногда появлялись. Чаще я привозила их сама из магазина у фабрики, где нам делают скидку по пропуску.
– Ир, ну чего ты молчишь, – сказала Вика. – Тебе жалко, что ли?
Я открыла приложение и при них отключила автоплатёж. Прочитала вслух, чтобы потом не было разговоров.
– Ежемесячный перевод отменён. Всё.
Тамара Ивановна поставила чашку.
– Ты чего сейчас сделала?
– Отменила перевод. Денег на коляску я не дам.
– Люди же смотрят, Ира. Что я скажу, когда меня спросят, чем невестка помогла?
– Скажете правду.
Она ушла в кладовку проверять свои банки, будто я могла их тронуть, и гремела там крышками минуты три.
Костя приехал в одиннадцатом часу. Поел стоя, не снимая рабочих штанов, вилкой прямо из сковородки.
– Мать звонила, – сказал он. – Ты чего перевод отключила?
– Он был мой. Я его и отключила.
– Ир, ну ты как маленькая. Вика поживёт до весны, и всё.
– Это моя квартира.
– Началось, – Костя сполоснул вилку и положил её в раковину, а не в сушилку. – Ты прям как чужая. Мы семья или где?
– Комнату я не отдам.
– Слушай, я устал. Завтра в область на неделю уезжаю, объект горит. Приеду – разберёмся.
Он лёг и уснул за пять минут. Он всегда так засыпал, в любую погоду, при любом разговоре.
Ночью на кухне горел свет. Вика сидела на табуретке, вытянув ноги, и ела хлеб с солью прямо над раковиной.
– Не спится, – сказала она. – Ноги гудят.
Я подставила ей вторую табуретку под ступни. Она положила ноги и выдохнула.
– У меня хозяйка на съёмной подняла плату. С октября. Я ей говорю – я на восьмом месяце, а она мне: у меня тоже кредит.
– А Гоша?
– Гоша в Тюмень уехал. Вахта. Не отвечает вторую неделю.
Она отломила ещё корку.
– Ты не думай. Я до весны.
В четверг у меня был отсыпной после ночной. Я легла в девять утра, а в половине двенадцатого на кухне уже говорили в три голоса.
Тамара Ивановна привела своих – Галю с седьмого этажа и подругу Люду. Обе в куртках, обе с пакетами.
– Спит она, спит, – услышала я. – Ничего, встанет.
Я вышла в халате. На моём столе стояли чужие чашки, моя сахарница была отодвинута к стене, а посреди лежала рулетка.
– Ой, разбудили, – сказала Галя. – Ты ложись, ложись, мы тихонько.
– Мы кроватку смотрим, – объяснила Тамара Ивановна. – Куда влезет – к окну или к стенке. У окна дует, я говорю.
Люда уже стояла в дверях маленькой комнаты и мерила стену взглядом.
– А стеллаж куда денете?
– На балкон, – сказала Тамара Ивановна. – Книги эти всё равно никто не читает.
Я налила себе воды и не стала садиться.
– Повезло Вике с невесткой, – сказала Галя. – Другая бы на порог не пустила, а эта комнату отдаёт.
– Эта у нас золото, – Тамара Ивановна похлопала ладонью по клеёнке. – Ира у нас всё понимает.
Они говорили обо мне так, будто меня в кухне не было. Я стояла в двух шагах, со стаканом, и слушала, как распределяют мою квартиру.
Люда спросила, где туалет.
– Вторая дверь, – ответила Тамара Ивановна. – Только там бельё висит, Ира сейчас уберёт.
Вот на этом я и сломалась. Не на кроватке, не на стеллаже – на белье, которое я должна была убрать, чтобы чужой женщине было удобнее.
Я поставила стакан и открыла дверь на площадку.
– Никакой детской здесь не будет, – сказала я. – Кроватку не заказывайте. Стеллаж останется где стоит.
Галя посмотрела на Тамару Ивановну. Тамара Ивановна – на меня.
– Ты соображаешь, что говоришь? При людях.
– При людях и говорю. Допивайте чай и идите.
– Ира, ну ты чего, – начала Галя.
– Дверь открыта, – сказала я.
Они собирались долго и молча, и Люда всё оглядывалась – наверное, ждала, что я извинюсь.
Тамара Ивановна вышла последней. В дверях обернулась, поправила воротник.
– Я тебе этого не забуду, – сказала она. – Костику расскажу, как ты со мной при подругах.
Я закрыла дверь и постояла, держась за ручку. Потом сняла с верёвки бельё, всё до последнего полотенца, и убрала в шкаф. Не для Люды. Для себя.
Вика из комнаты не выходила. Через стенку было слышно, как она разговаривает по телефону, и один раз я разобрала слово «риелтор».
Смена у меня заканчивается в семь утра. Домой я приехала в восемь и увидела на площадке свою «Чайку».
Машинка стояла на боку, футляром вверх. Рядом – две коробки с книгами, гладильная доска и мешок с пряжей. Дверь квартиры была подпёрта табуреткой.
Нина Сергеевна с четвёртого держала эту дверь плечом. Мы с ней три года ходили в управляющую компанию из-за счётчиков, и она поливает мои цветы, когда я уезжаю к сестре в Пермь.
– Ириночка, вы уж извините, меня попросили придержать.
Тамара Ивановна вышла с моим стеллажом. Разобранным, боковины отдельно.
– О, а вот и хозяйка, – сказала она. – Ну и хорошо, помоги.
– Что здесь происходит?
– Комнату освобождаем. Кроватку в среду привезут, куда её ставить, на потолок?
Вика стояла в проёме и снимала на телефон. Не меня. Комнату.
– Ир, ну ты сама подумай, – сказала она. – Ты одна в трёх комнатах живёшь. Мы же тебя не в коридор двигаем.
Я поставила сумку на пол.
Потом взяла «Чайку» за ручку футляра и понесла обратно. Машинка тяжёлая, я несла её двумя руками, боком, и один раз задела косяк.
Тамара Ивановна пошла следом.
– Ты что делаешь? Мы уже почти закончили.
Я вернулась в прихожую, взяла клетчатые сумки и вынесла их на площадку. Потом коробку с коляской – они всё-таки её купили, вдвоём с Костей, без меня. Потом тапки Тамары Ивановны из тумбочки. Тапки я вынесла отдельно.
– Комнату не трогать, – сказала я. – Ни сегодня, ни в среду.
Стало тихо. У соседей сверху зашумела вода, и в этой тишине было слышно, как она идёт по стояку.
– Беременную из дома не гонят, – сказала Нина Сергеевна. – Ирина, ну так же не делают.
– Ей есть куда идти. У матери двадцать минут на автобусе.
– Так то мать, а то дом.
Я не стала объяснять. Нина Сергеевна ушла к себе, Тамара Ивановна начала заносить сумки обратно, и я ей не мешала. Стеллаж собирать они не стали, боковины так и остались на площадке до вечера.
В два часа в дверь позвонили. Мужчина лет пятидесяти, в серой куртке, с рулеткой в руке. Мы договаривались на два, и он пришёл минута в минуту.
– Это по окнам, что ли? – спросила Вика из коридора.
– По окнам, – сказала я.
Он прошёл на кухню, померил стену от угла до трубы, записал цифры в телефон. Вика постояла в дверях, зевнула и ушла к себе.
– Жена хочет гарнитур по размеру, – сказал он тихо. – Заказывать долго, вот и тороплюсь.
Зовут его Андрей Петрович. С конца сентября собственник этой квартиры – он.
Квартиру я купила в четырнадцатом году. До брака, на свои деньги. Такое имущество считается личным, оно не делится при разводе, и ничьего согласия на продажу мне не требовалось.
Договор мы подписали в сентябре, регистрацию прошли через МФЦ. Деньги пришли на мой счёт во вторник. Освободить квартиру я обязалась до пятнадцатого ноября.
Папку с документами я с того дня ношу в сумке. Даже на смену.
Я проводила его вниз, до почтовых ящиков.
– Соседи-то нормальные?
– Нина Сергеевна с четвёртого – хорошая женщина.
Про остальных я промолчала.
Вечером Вика подошла ко мне с телефоном в руке.
– Кто это был?
– Мастер.
– Ты врёшь. Мама говорит, окна тут меняли два года назад.
Я домывала сковородку и не обернулась.
– Мама вообще всё про эту квартиру знает, – сказала Вика. – Она даже узнавала, сколько она стоит. Так, на всякий случай. Мало ли что.
– Пусть узнаёт.
– Ир, ну не злись. Она же о Костике думает.
Я поставила сковородку в сушилку ручкой вправо, как ставлю всегда, и вытерла руки.
– Передай ей, что цену она узнала неточную.
Вика ушла в комнату и потом до ночи что-то печатала.
Костя не приехал и в субботу. Он позвонил.
Мы сидели на кухне втроём: Тамара Ивановна на своём месте у окна, Вика ближе к двери, я у плиты. Телефон лежал на столе, на громкой связи, экраном вверх.
– Слушай, ну хватит цирка, – сказал Костя. – Мать говорит, ты вещи Вики на лестницу выкинула.
– Вынесла. Она их занесла обратно.
– Ир, не начинай. Вика поживёт до весны, родит, встанет на ноги. Тебе что, комнаты жалко?
– Жалко.
В трубке помолчали.
– Это и мой дом вообще-то. Я тут семь лет живу.
– Живёшь. Прописан ты у матери.
– Прописка тут при чём? Я в эту квартиру вкладывался. Я плитку в ванной клал.
– Плитку клал мастер. Я платила.
Тамара Ивановна пододвинула к себе сахарницу.
– Костик, ты ей объясни, – сказала она в телефон. – Я уже и Гале, и Люде сказала, что молодые съезжаются. Люди же смотрят.
– Слышала? – сказал Костя. – Мать всем сказала. Ты нас позорить собралась?
Вика заплакала. Тихо, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и это был не спектакль – она правда боялась.
– Костя, ну скажи ей, – проговорила она.
– Ирина, – сказал он громче. – Или ты по-человечески, или будем решать по-другому. Ты меня знаешь.
Я достала из сумки папку и положила её на стол между сахарницей и телефоном.
– Тогда решаем сейчас.
Первым листом был договор купли-продажи. Я развернула его к Тамаре Ивановне.
– Квартира куплена в четырнадцатом году. До свадьбы, на мои деньги. Это личное имущество, оно не делится.
– Ну и что? – сказала она. – Мы ж её не отбираем.
– Дальше. – Я вытянула второй лист. – Собственник теперь другой человек. Регистрация прошла. Деньги на моём счёте.
Вика перестала плакать.
– В смысле – другой человек?
– Я продала квартиру. Нового хозяина ты вчера приняла за мастера по окнам.
Тамара Ивановна взяла лист двумя руками и держала его далеко от лица, потому что очки лежали в сумке в коридоре.
– Ты не имела права, – сказал Костя из телефона. Голос стал выше. – Мы в браке. Я согласия не давал.
– На личное имущество согласие не требуется. Спроси любого юриста, тебе тоже самое скажут.
– Ты специально молчала.
– Молчала. Ты семь лет не спрашивал, чья это квартира. Тебя устраивало.
Я положила третий лист. Копия заявления в суд, штамп канцелярии.
– Заявление о разводе я подала двенадцатого. Заседание – четвёртого декабря. Повестку пришлют на адрес матери, ты же там прописан.
Тамара Ивановна опустила бумагу на клеёнку.
– А мы куда? – спросила Вика. – У меня же срок.
– Ты приехала неделю назад с двумя сумками. Уедешь с двумя сумками.
– Ирка, ты изверг, – сказала Вика. – Я ребёнка ношу.
– Носишь. И родишь. Только не в моей комнате.
Костя заговорил быстро, и я разобрала только «ты об этом пожалеешь» и что-то про суд. Я взяла телефон и нажала отбой.
Тамара Ивановна поднялась. Сходила в кладовку, вынесла свои банки – два раза ходила, по три штуки. Хрен, аджику и компоты она уложила в сумку на колёсиках, переложив полотенцем, чтобы не звенели.
– Ключ отдайте, – сказала я.
Она положила ключ на стол рядом с сахарницей. Не глядя.
– Я тебя не осуждаю, – сказала Тамара Ивановна с порога. – Я просто теперь знаю, кто ты.
Они ушли. Вика в дверях обернулась, будто хотела сказать ещё что-то, и передумала.
Я закрыла дверь и села на табуретку в прихожей, прямо в куртке. Стало слышно холодильник. Руки у меня были ледяные, я держала их между колен, пока не отпустило. Семь лет я боялась этого разговора – он занял двадцать минут, и после него никто не ходил по моему коридору.
Пятнадцатого я передала ключи Андрею Петровичу. Собралась быстро, вещей вышло на одну газель.
Однушку я взяла на Заречной, второй этаж, окна во двор. От фабрики дальше на две остановки, зато автобус идёт без пересадки.
Тамара Ивановна не звонит. В поликлинике она рассказывает, что невестка выгнала беременную на улицу, и в очереди ей сочувствуют. Банки свои она теперь держит на балконе у Гали. Вика родила девочку в декабре, живёт у матери, коляску ту самую катает по двору – Ленка видела фотографию.
Костя подал иск. Требует половину денег от продажи. Юрист говорит, что шансов у него нет, но повестка лежит у меня на подоконнике под банкой с мелочью, и заседание в марте.
Иногда я думаю, что могла обойтись новым замком.
Жёстко я с ними или по заслугам?
На кольце у меня теперь один ключ, без брелока и без подковы. Вечером я кладу его на подоконник и слушаю, как гудит холодильник – мой, в моей кухне, где никто не двигает сахарницу.
– Можно мы у вас во дворе свадьбу справим? – спросила родственница