Соня высыпала пуговицы на стол и стала делить их на две кучки: жёлтые и красивые.
– Мам, эта в какую?
Перламутровая, с трещиной поперёк. Я сказала – в красивые.
Пуговицы стучали по клеёнке мелко и сухо. Жестяная коробка из-под чая, с оленем на крышке, стояла у Сони под локтем. Бабушкина. Пуговицы в ней лежали лет сорок, и половина была от вещей, которых давно нет на свете.
Я взяла телефон. Надо было выбрать фотографию для сада, у них там стенд «Наша семья», воспитательница напоминала уже второй раз.
Альбом общий, называется «Соня». Игорь его сам и завёл года три назад, чтобы всё падало туда с обоих телефонов само, без напоминаний.
Качели. Снеговик без носа. Соня в новых сапогах у подъезда.
А между снеговиком и сапогами – чужая кухня.
Жёлтые дверцы, чайник со свистком на плите. Женщина сидит на подоконнике в синей футболке Игоря, в той самой, с оторванной петлёй у ворота. Следующий кадр – та же кухня, стол накрыт на двоих, и его рука лежит рядом с тарелкой.
Кольцо на правой руке. На месте.
Вот на это я и смотрела дольше всего.
– Марин, ты ключи мои не видела? – Игорь стоял в коридоре, уже в куртке.
Я развернула к нему экран.
– Кто это?
Он посмотрел. Долго, будто читал мелкий текст.
– Ты в моём телефоне лазила?
– Он сам сюда шлёт. Ты и настраивал.
– Слушай, не начинай, – сказал он. – Не при ребёнке.
Соня перекладывала пуговицы и не слушала. Ей три с половиной, у неё жёлтые и красивые.
Я встала, вынула из шкафа его спортивную сумку, ту, с которой он ездит в баню, и поставила в коридоре у порога.
– Собирай сам. Я твои вещи трогать не буду.
– Марин, ты чего. – Он шагнул к столу и протянул руку за телефоном, но я убрала его в карман фартука. – Из-за одной фотки, да?
– Я подаю на развод.
Он говорил ещё минут пять. Что это ничего не значит и было один раз. Что там всё сложно, а я не понимаю. Что я делаю из мухи слона и что Соне нужен отец, а не мои принципы. Потом сказал, что поговорим вечером, и уехал.
Вечером он не приехал.
Я уложила Соню, вытащила из машинки его рубашки и развесила на сушилке. От них пахло чужим порошком, сладким, вроде яблочного. Я всегда беру детский, без запаха, потому что у Сони на всё сыпь.
Потом села с ноутбуком и стала считать, что у меня есть.
Четыре организации на обслуживании, все на удалёнке, ни одну я в глаза не видела и вижу только их первичку. Ноутбук. Права без стажа. Бабушкина двушка в Камышлове, на другом краю области. Я написала клиентам, что неделю буду отвечать с перебоями, и все четверо ответили «хорошо».
В половине десятого позвонила его мать.
– Марина, ты чего это удумала? – Нина Петровна не здоровается. Ни разу за все годы не поздоровалась первой. – Мне Игорь сказал, ты его вещи выставила.
– Сумку поставила, – сказала я. – Вещи он сам сложит.
– Сама-то подумай, что делаешь. Мужик оступился – с кем не бывает. Семью бабы держат, не мужики. Ты потерпи, он набегается и вернётся, все они возвращаются.
– Вот и держите, – сказала я. – Свою семью держите сами. Я больше не буду.
Она замолчала. В трубке бубнил её телевизор, что-то про погоду на выходные.
– А жить ты на что собралась? – спросила она уже поспокойнее. – Он же вас кормит.
Я отодвинула ноутбук.
Мы снимали двушку на Пермякова, и платила за неё я. У Игоря третий год всё «в обороте»: шиномонтаж на тракте, то резина, то аренда бокса, то напарник подвёл. С осени он давал на продукты, когда я напоминала.
– Я работаю, Нина Петровна. Вы знаете.
– Знаю я твою работу, за компьютером сидеть. И жилья своего у тебя нет.
– Есть. Бабушкина квартира в Камышлове. Оформила на себя через полгода после похорон, как положено. Четвёртый год налог плачу.
Она задышала в трубку.
– И не вздумай Соню увозить! – сказала Нина Петровна. – Отец у неё тут. Никуда ты не поедешь, я завтра приеду.
Приехала она в девять утра, на первом автобусе через весь город.
В пакете были кофта на вырост и банка мёда.
– Соня, к бабушке иди, – сказала она с порога, разулась и пошла на кухню, к чайнику, как к себе. – Я тебе как мать говорю: ребёнок должен расти при отце. Ты сейчас сгоряча наломаешь, а расхлёбывать будешь всю жизнь.
– Он мне изменил.
– А ты не знала, что мужики все такие?
Соня забралась к ней на колени, и Нина Петровна погладила её по голове, не глядя.
– Мы люди простые, – сказала она. – У нас в роду не разводились. Ни одна.
Потом она ушла в комнату переодеть ребёнка и вернулась оттуда с моей папкой.
Папка синяя, на резинке, лежит в тумбочке под телевизором. Свидетельство о рождении, полис, СНИЛС, выписки из поликлиники. Весной Нина Петровна сама носила Сонин полис в регистратуру, когда я лежала с температурой. С тех пор и знала, где что у нас лежит.
– Пусть у меня полежат, – сказала она и убрала папку в свою сумку. – Одумаешься – отдам.
– Верните.
– Верну. Как в себя придёшь.
Она защёлкнула сумку и поставила её на пол, между ног. Потом сказала, что нечего дома сидеть, и повела Соню во двор. Я пошла следом.
На лавке у подъезда сидели три соседки. Нина Петровна поздоровалась со всеми сразу, на весь двор, и сказала, глядя мимо меня:
– Вот, полюбуйтесь! Отца у ребёнка отнимает. Из-за одной фотографии семью рушит.
Женщина с четвёртого этажа отвела глаза и уткнулась в телефон. Вторая закивала: нынче, мол, все разбегаются, чуть что.
Я попросила отдать документы. Она сказала, чтобы я при людях не позорилась.
Я взяла Соню за руку и увела домой.
Через час мы поехали в МФЦ. В зале пахло хлоркой и мокрыми куртками, талон был сорок восьмой, окно седьмое. Я написала заявление на повторное свидетельство о рождении. Сказали – неделя.
Вечером я набрала её номер. Первый раз за шесть лет – сама.
– Нина Петровна. В пятницу мне выдадут повторное свидетельство. Дубликат. А ваше после этого станет недействительным – так в окне и объяснили. Оставьте его себе, положите в сервант, к Игоревым грамотам за самбо.
– Ты что творишь? Это документ ребёнка!
– Теперь у ребёнка будет другой.
Она бросила трубку. Через сорок минут перезвонила и сказала, что папку отдаст, пусть Игорь заедет и заберёт.
Игорь не заехал ни в среду, ни в четверг. Он прислал одно сообщение: «Мать сказала, ты уезжаешь. Не дури».
В четверг вечером в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок и увидела на площадке её платок. Она простояла минут десять и ушла, а папку так и не оставила.
Полис я потом выписала заново в поликлинике, за десять минут, а СНИЛС на бумаге и не понадобился.
В пятницу я забрала дубликат и купила два билета.
– А папа поедет? – спросила Соня, когда я укладывала её игрушечную плиту в сумку.
– Нет. Папа остаётся тут.
Она подумала и попросила взять плиту всё-таки в салон, а не в багаж.
Ехали долго. Соня уснула на втором часу. За окном шёл снег, потом перестал, потом пошёл опять. Поручень над сиденьем был ледяной, и я держалась за него всю дорогу, потому что руки надо было куда-то деть.
У подъезда нас ждала Тамара Ивановна с ключом. Второй комплект от бабушкиной квартиры лежит у неё все эти годы: она поднимается зимой, спускает воздух из батарей и открывает форточку, чтобы не завелась сырость.
– Я тебе с вечера воздух из батарей спустила, милая моя, – сказала она и потрогала Соню за щёку. – Худая ты стала. А отец-то как же? Отца ведь не выбирают.
– Не выбирают, – сказала я и понесла сумки наверх.
В подъезде пахло квашеной капустой и извёсткой. Тем же самым, чем он пах, когда мне было семь.
Иск я подала в феврале, через десять дней после переезда.
Юрист объяснила сразу: раз мы спорим о дочери, разводить нас будет районный суд, а не мировой, и одним заседанием дело не кончится. Ещё она велела собрать характеристику из сада, справку с работы и квитанции за квартиру – всё на моё имя.
Телефон юриста дала Оксана. Мы с ней с пятого класса за одной партой, теперь она в аптеке на Энгельса и знает в городе всех.
– Тридцать тысяч за ведение дела, – сказала я ей.
– Тридцать? – Оксана даже привстала. – За то, что и так по закону твоё?
– За то, чтобы я в суде не мычала.
Опека пришла в марте. Женщина в очках, с папкой, посмотрела комнаты, спросила, где Соня спит, где играет, чем болела, есть ли у неё отдельное спальное место. Написала заключение. Всё нормально.
Второй раз та же женщина пришла в апреле, и разговор был другой.
– Скажите, вы оставляете ребёнка одну в ночное время? Ответьте, пожалуйста, я обязана записать.
Я сказала, что нет. Что Соня спит в двух метрах от меня, потому что вторая комната холодная и мы там не ночуем. Женщина записала и спросила ещё, бывают ли у меня в квартире посторонние мужчины. Соня в это время стояла рядом и держала меня за штанину.
Я тогда решила, что так положено. Что они всех про это спрашивают.
Заседание назначили на май.
Игорь опоздал на двадцать минут и сказал за всё время три фразы: «Я не отказываюсь», «Ребёнку нужен отец» и «У меня условия лучше». Потом вышел курить и вернулся к самому концу. Юриста ему нанимала мать – она сама сказала это в коридоре, при мне, и сказала с гордостью.
Нина Петровна выступала свидетелем.
– Она ребёнка увезла назло, – говорила она, стоя очень прямо. – В квартире сырость, девочка кашляет. Я внучку люблю и ездить к ней готова хоть каждую неделю, мне здоровье позволяет.
Судья спросила, сколько раз она видела внучку за последний год.
– Постоянно, – сказала Нина Петровна.
В перерыве моя юрист вынесла из канцелярии папку с делом.
– Можете ознакомиться. Фотографируйте, что нужно, это ваше право.
Я отошла к окну и стала листать, придерживая папку коленом. Заключения опеки, справка с работы, характеристика из сада, копия свидетельства – того самого дубликата, из окна номер семь.
На двадцать втором листе лежало обращение в отдел опеки. Февраль. Написано от руки, крупно, с наклоном вправо.
«Мать оставляет ребёнка одну в ночное время, приводит в квартиру посторонних мужчин, девочка предоставлена сама себе».
Внизу подпись: Ковалёва Н. П.
Я нашла её в коридоре, у окна.
– Это вы писали?
Она сделала лицо, будто не понимает, о чём речь.
Я прочитала вслух. Не про себя – вслух, при людях, которые сидели на скамейке и ждали своей очереди. Две женщины повернулись.
– Тише ты, – сказала Нина Петровна. – Тут же люди.
– «Приводит посторонних мужчин», – повторила я. – Дальше читать?
– Я за внучку боролась.
– Вы её за всю её жизнь нянчили два раза. Оба раза по два часа, пока я сидела у зубного.
Она поджала губы, забрала со скамейки сумку и пошла к лестнице, придерживая на груди платок.
Суд определил место жительства Сони со мной. Брак расторгли там же. Решение вступило в силу через месяц, я забрала копию и положила её в ту же синюю папку, к дубликату.
На крыльцо я вышла одна. Игорь с матерью уехали на его машине, я слышала, как хлопнули двери, сначала одна, потом вторая. Пахло тополями и мокрым асфальтом. Я постояла минут пять и ничего не делала, вообще ничего. Потом сосчитала мелочь на автобус и пошла к остановке. Соня в это время ела у Тамары Ивановны блины, наверное уже третий.
За всё заседание Игорь ни разу не спросил, как она. Ни одного слова.
Место в саду дали в апреле. В Камышлове очередей нет, это не Тюмень.
В мае у них был утренник, и детям задали нарисовать семью. Соня нарисовала четверых: меня, себя, бабу Тамару и папу. Папа стоял с краю и был выше всех, потому что она рисовала его по памяти, а память у неё с прошлой зимы.
Рисунок я убрала в жестяную коробку. Пуговицы к тому времени пересыпала в банку из-под кофе, коробка стояла на подоконнике пустая.
Потом рисунков стало два, потом пять.
Игорь звонил в марте и в апреле. Разговор шёл минуты три: «Привет, зайка. Как дела? Ну молодец. Дай маму». Мне он говорил «я перезвоню» и не перезванивал.
В мае не позвонил ни разу.
Шестого июня Соне исполнялось четыре. Я написала ему пятого: «Соне завтра четыре. Автобус в семь двадцать, к обеду будешь». Он ответил: «Постараюсь».
Мы накрыли на кухне. Тамара Ивановна принесла зефир и рассказала, как у неё сын из Нижневартовска не был восемь лет, а потом приехал и привёз стиральную машину. Оксана подарила пупса, который пьёт из бутылочки. Нас за столом было четверо, а Соня поставила пятую тарелку и никому не дала её убрать.
В девять она уснула на стуле, не дождавшись, и я отнесла её в кровать прямо в платье.
В коробке к тому дню лежало девятнадцать рисунков.
Оксана мыла чашки и сказала, не оборачиваясь:
– Подай на алименты.
– Нет.
– Судебный приказ. Пять дней – и он платит четверть с дохода, никаких заседаний. Ты чего дуришь?
Я не ответила сразу. Она домыла всё, вытерла руки о полотенце и повернулась.
– Я у него за шесть лет ни разу ничего не попросила, – сказала я. – И сейчас не буду. Не хочу его денег в этом доме.
– На юриста, значит, нашла, а тут гордость.
– Значит, гордость.
– Дура, – сказала Оксана и поставила чашку донышком вверх.
Через неделю Соня спросила, когда приедет папа. Я сказала, что не знаю. В четверг она спросила ещё раз, а в воскресенье залезла на подоконник на кухне и сидела там, пока не стемнело, потому что оттуда видно остановку. Слезла сама, молча, и пошла чистить зубы.
В тот вечер я написала ему: «Она ждала до девяти. Больше я её к окну сажать не буду. Хочешь видеть дочь – приезжай, дорога одна и та же в обе стороны. Звонки по три минуты раз в месяц оставь себе».
Он написал: «Ты не имеешь права».
Я заблокировала номер.
Тамаре Ивановне я сказала об этом сама, на площадке, потому что она всё равно узнала бы – у неё окно на ту же сторону, и Соня к ней ходит за конфетами.
– Ох, милая моя. – Она поставила ведро и вытерла руки о фартук. – Кровь есть кровь. Ты ей отца-то не выключай, она с тебя потом за это спросит, когда вырастет.
– Он знает, где мы живём. Автобус ходит два раза в день.
Она хотела сказать что-то ещё, но у неё убежало молоко, и она ушла.
Лето было длинное. Мы ходили на пруд, Соня научилась плавать по-собачьи и потеряла в воде резинку с вишенкой. Я взяла пятую организацию, потому что зимой за квартиру платить больше. Фломастеры Соня таскала на балкон, и к вечеру там стоял такой запах, что у меня начинала болеть голова.
В августе воспитательница попросила меня задержаться. Соня сказала детям, что папа у неё в командировке на Севере и вернётся, когда закончит мост. Никакого моста нет и Севера нет, есть шиномонтаж на тракте. Воспитательница спросила, поправлять её или не надо. Я сказала: не надо.
Ни Игорь, ни его мать за лето не объявились. Ни разу.
В конце сентября в дверь постучали. Не позвонили – постучали. Звонок у нас не работает с весны.
На площадке стояла Нина Петровна.
Пальто, платок, в руке пакет. От неё пахло автобусом и мятными конфетами.
– Ты дверь-то открой, – сказала она. – Я четыре часа ехала.
Я открыла.
Она разулась, прошла на кухню и села на тот стул, где обычно сижу я. Достала из пакета кофту на рост сто десять и банку мёда, поставила на стол. Потом вынула из сумки свидетельство о рождении. Оригинал, тот самый.
– Вот. Привезла.
Я сказала, что оно недействительное и что предупреждала об этом ещё в феврале. Она отмахнулась: бумага, мол, хорошая, пусть лежит.
Соня смотрела мультик в комнате, дверь была прикрыта. Нина Петровна спросила про сад, про кашель, про то, хорошо ли топят, и сама себе покивала. Чай остыл, никто его не тронул.
– Марина, – сказала она наконец и отодвинула чашку. – Я вот по какому делу приехала. Пусть Соня к нам переедет. К отцу.
– Ей четыре года.
– Вот и хорошо, привыкнет легче, чем в семь. У них дом за городом, свой двор, собака. Комнату ей отдельно сделают, розовую, я обои уже смотрела. А у тебя первый этаж, сырость, и ты одна.
– Игорь женился?
Она ответила не сразу. Сняла платок, сложила его вчетверо и пристроила на подоконник.
– В марте. Алина. Хорошая женщина, старше его лет на пять.
– В марте, – сказала я. – А в мае вы в суде рассказывали про сырость и как будете ездить каждую неделю.
– Ну а ты бы что, поздравила?
Она подвинула ко мне банку с мёдом, будто это что-то объясняло.
– Своих она не хочет, – сказала Нина Петровна. – Говорит, ей хватило, у неё сын взрослый, в армии. Общих детей не будет, это решённое дело. А дом на кого? Игорю тридцать пять. Дом, гараж, машина. На Алину оставлять? У неё свой сын, он и приберёт. Соня наша кровь. Мы всё на неё оформим, до последнего гвоздя.
Вот тут я и поняла, зачем она ехала четыре часа.
Я встала, взяла её чашку и вылила холодный чай в раковину. Так было проще стоять к ней спиной.
– Вам не внучка нужна, – сказала я. – Вам нужен человек, на которого дом переписать.
– А что в этом плохого-то? – Она даже обрадовалась, что я поняла так быстро. – Девочка при своём будет.
В комнате скрипнула дверь.
– Это баба Нина? – Соня стояла в проёме, босиком.
Нина Петровна повернулась к ней, и лицо у неё сразу сделалось другое, мягкое.
– Сонечка! Ох ты моя большая какая. К папе поедешь? У папы собака живёт, Рыжик, и качели во дворе.
Соня посмотрела на меня.
– Иди досмотри мультик, – сказала я. – Я сейчас приду.
Она ушла. Я закрыла за ней дверь плотно, достала из тумбочки синюю папку, вынула лист и положила перед свекровью.
– Что это?
– Ваше обращение в опеку. Февраль. Я его в деле сфотографировала и распечатала.
– Опять ты за старое, – она отодвинула лист мизинцем.
– Вы написали, что я вожу мужчин, а дочь у меня одна по ночам. Из-за этой бумаги ко мне пришли второй раз и спрашивали про мужчин при ребёнке. Она держалась за мою штанину и всё слышала.
– Да я за внучку боялась!
– Вы за дом боитесь. – Я говорила негромко, за стеной шёл мультик. – С февраля вы её ни разу не видели. Ни звонка, ни открытки на день рождения. А как выяснилось, что наследовать некому, – сразу автобус, мёд и кофта.
– Ты злая стала, Марина.
– Обувайтесь.
Она сидела ещё секунд десять и смотрела на банку. Потом встала, забрала с подоконника платок и начала обуваться, долго, придерживаясь за косяк.
Я убрала в пакет кофту и мёд, сверху положила свидетельство, вынесла пакет на площадку и поставила у стены, под почтовые ящики.
Она вышла и остановилась у перил.
– Она вырастет и всё узнает, – сказала Нина Петровна. – И сама ко мне приедет. Ты её не удержишь.
– Приедет – встретите. Только дорогу к вам я показывать не стану. И врать про вас не стану тоже – расскажу как было.
– Пожалеешь.
– Может быть.
Я закрыла дверь и повернула замок на два оборота. Через минуту на лестнице зашуршал пакет, потом хлопнула дверь подъезда. Я подошла к окну на кухне: она шла через двор к остановке, мимо песочницы, и пакет несла на согнутой руке, как несут из магазина.
Из комнаты Соня крикнула, ушла ли баба Нина.
– Ушла.
– А она вернётся?
– Нет, – сказала я. – Не вернётся.
Прошло три месяца.
Ни звонка, ни посылки, ни открытки на Новый год.
Оксана в ноябре ездила в Тюмень за товаром и видела Игоря на заправке, с женой. Он её узнал, кивнул и пошёл платить. Про Соню не спросил.
Иногда думаю, что мёд надо было оставить. Соня любит с чаем.
В июне ей пять. Игорь может подать в суд на порядок общения хоть завтра, и суд ему его определит: два выходных в месяц, и возить её на автобусе буду я сама.
Я выставила за дверь единственную бабушку и разом закрыла дочери всю отцовскую родню. Права я – или права слишком дорого?
Коробка с оленем стоит на антресоли, за банками. В ней двадцать шесть рисунков, и лезть за ней я не собираюсь.
Пусть подойдет к кому надо, и договорится