Я поставила на стол миску с огурцами.
– Валь, ты сядешь или так и будешь бегать? – спросила Жанна, не поднимая головы от телефона.
– Сяду.
Я не села. Принесла соль, потом хлеб, потом шампуры, про которые все забыли.
Дачу мы взяли два года назад. Гриша тогда сказал: никаких огородов, только мангал и гамак между яблонями. Я и не спорила, мне тоже хотелось тишины.
Первое лето так и вышло. Потом я посадила флоксы вдоль забора, чтобы не смотреть на голые серые доски. Потом укроп – надоело гонять в магазин за пучком, который вянет на второй день.
К этому июлю у меня было четыре грядки, малина по дорожке и теплица. Теплицу ставили вдвоём в майские: Гриша держал поликарбонат, я закручивала саморезы и грела ему чай на плитке, потому что было холодно.
– Свои огурчики-то? – Жанна взяла один, хрустнула. – Вкусные. Ты мне домой собери, ладно?
– Соберу.
– Только больше ничего не сажай. Мы же сюда отдыхать ездим, а не в колхоз записались.
Гриша хохотнул над своим шампуром. И я тоже засмеялась, потому что за столом сидели люди и надо было смеяться.
Мясо я замариновала в пятницу вечером, приехав с работы, в одиннадцатом часу. Салат порезала утром. Скатерть постирала в среду, потому что в прошлый раз на ней осталось пятно от кетчупа, а Жанна такие вещи замечает.
Торт она привезла хороший, не спорю. И вино привезла.
– Гриш, ну а правда, – сказала она, отставляя тарелку. – Ты глянь, что творится. Вот тут же качели должны стоять, я даже видела в интернете, с навесом. А тут у неё эта, как её. Свёкла.
– Морковь, – сказала я.
– Один чёрт. Витька мой говорит: приезжаешь к брату – как на прополку.
Витька, её муж, сидел в машине с кондиционером и играл в телефон. Он у нас человек занятой.
Гриша молчал и ковырял в мангале. Угли давно прогорели, а он всё ковырял.
Я собрала тарелки. Отнесла в дом, вернулась, вытерла стол, накрыла салатницу плёнкой. Никто не встал. Гамак висел между яблонями пустой – в нём за всё лето лежал только Артём, и то один раз.
Посуду я мыла в половине одиннадцатого, при одной лампочке над раковиной. Из комнаты доносился футбол и Жаннин смех.
Воду на даче надо греть в баке, бак включается за час. Я включила его сразу, как приехала в пятницу, вместе с сумками, потому что знала: если не включу, то в субботу вечером все будут ходить и спрашивать, почему нет горячей.
Никто и не спросил. Горячая была.
Вечером, когда Жанна пошла к машине, она сунула мне в руки пакет.
– Огурцов насыпь. И зелени немножко, у тебя же вон её сколько.
Пакет был большой, шуршащий, из-под какого-то магазина одежды.
– Нет, – сказала я.
Она обернулась.
– Что?
– Огурцы с той грядки, которая колхоз. Не буду.
Жанна посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на чужом языке. Хмыкнула, положила пакет на скамейку и пошла к калитке.
– Гриш, твоя жена обиделась! – крикнула она уже от машины.
Гриша догнал меня у крыльца.
– Валь, ну ты чего? Из-за слова?
– Из-за пакета.
Он постоял, подышал носом, как всегда, когда собирается сказать неприятное.
– Нам вообще надо поговорить. Про участок.
Разговор случился не в тот вечер, а в четверг.
Я пришла с работы в восьмом часу, поставила сумки в коридоре. На кухонном столе лежала распечатка. Цветная, глянцевая, на плотном листе.
Дорожки из плитки. Газон. Круглая площадка под мангал. Качели с навесом, синие.
– Это что?
– Это проект, – Гриша был какой-то торжественный, даже рубашку сменил. – У них при фирме дизайнер, рисует бесплатно, если заказываешь работы.
Я водила пальцем по картинке и искала свои грядки. Грядок не было. Теплицы тоже не было – на её месте художник нарисовал две берёзки и скамейку.
– А теплица?
– Валь, ну сколько можно. Мы дачу для чего брали?
– Для отдыха.
– Вот именно. А ты из неё что сделала? Я в субботу приезжаю, ты в шесть утра уже с лейкой. Я тебя вижу с другого конца участка. Ты со мной за два дня двух слов не скажешь, зато с помидорами разговариваешь.
Тут он был прав, и я это знала. Я правда разговариваю с помидорами. И правда встаю в шесть, пока не жарко.
Только он не сказал, кто в эти же два дня варит, стирает и моет за всеми посуду.
Я села. Взяла листок.
– Сколько?
– Шестьдесят тысяч. Газон рулонный, с укладкой, плюс демонтаж и вывоз. Это ещё по-божески, я три фирмы обзвонил.
– Шестьдесят? За траву?
– За готовую траву. Её привозят рулонами, раскатывают, и через неделю можно ходить. Не сеять же, ждать два года.
Я знала, сколько у нас лежит на карте. И знала, что в сентябре у Артёма свадьба и мы обещали помочь с рестораном.
– А спросить меня?
– Я и спрашиваю.
– Ты не спрашиваешь. Ты показываешь.
Он поморщился, забрал листок, разгладил его ладонью, как разглаживают скатерть.
– Мне пятьдесят пять, Валь. У меня давление. Я всю неделю на объектах, я в выходные хочу лечь и ничего не делать. А ты меня то за шлангом гоняешь, то за землёй в магазин.
– Я тебя за землёй один раз попросила. В апреле.
– Один раз! – он усмехнулся. – А шланг? А бочку кто двигал?
– Бочку двигал сосед.
Он замолчал. Я сидела и считала про себя, сколько раз за два лета он взял в руки лейку. Считать было недолго.
– У всех как у людей, – сказал он потом. – У Мишки участок – одна трава да мангал, приезжаешь, и душа отдыхает. А у нас плантация. Мне перед своими стыдно.
– Стыдно ему.
– Валь, я не в том смысле.
– Ты ровно в том смысле.
– Ладно, – он хлопнул ладонью по столу. – Ребята приедут в понедельник, часам к девяти. Ты на работе будешь, тебе и видеть не надо.
Вот это «тебе и видеть не надо» я и запомнила.
– Теплицу не трогайте, – сказала я.
– Валь.
– Теплицу мы с тобой вдвоём ставили. Ты за неё двенадцать тысяч отдал и сказал: ставим на совесть, на десять лет.
– Ну поставили. Ну ошиблись.
На краю стола лежала визитка. Плотная, серая: имя, телефон, «благоустройство под ключ». Я взяла её и сунула в карман халата. Гриша не заметил, он уже смотрел телевизор.
Ночью я лежала и думала, что позвонить-то я могу. Набрать этот номер и сказать: заказ отменяется, извините, семейные обстоятельства. Никто ничего не докажет. Гриша поругается, а заново на такие деньги решаться будет долго, он у меня тяжёлый на подъём.
Визитка пролежала у меня в кармане три дня.
Я не позвонила. Не потому что боялась скандала. Просто не хотела тайком отпрашиваться у бригадира, чтобы мне разрешили жить на собственной земле.
В субботу утром я вышла с ведром к бочке, и через забор меня окликнула Раиса Петровна.
– Валь, а вы всё-таки будете переделывать?
– Кто вам сказал?
– Так я же видела. Ещё до майских приезжал мужчина с рулеткой, ходил у вас там, мерил. И Гриша твой с ним по грядкам ходил, показывал, руками махал.
Ведро я поставила на землю.
– Когда, говорите?
– Да до праздников, точно тебе говорю. У меня как раз рассада на веранде стояла, я её девятого высаживала.
Раиса Петровна ещё что-то рассказывала про свои кабачки и про то, что у неё в этом году всё пропало из-за холодов. Я кивала и не слышала ни слова.
В доме, в кармане Гришиной ветровки, которая с весны висела на гвозде у входа, лежал сложенный вчетверо лист. Смета. Наверху дата: двадцать шестое апреля. Ниже строчками: демонтаж гряд, вывоз грунта, демонтаж теплицы – по договорённости.
Апрель.
А теплицу мы ставили десятого мая. Я это помню точно, потому что было холодно, я варила глинтвейн из вишнёвого компота, и мы смеялись, что у нас теперь свой курорт.
К обеду приехал Артём с Настей. Сын у меня хороший, работящий, весь в отца. Только приезжает всегда голодный и всегда до вечера.
– Мам, а окрошка есть?
Окрошка была. И котлеты были, и та самая малина, которую я собирала с шести утра, пока не жарко.
Настя фотографировала теплицу для своих сторис, попросила меня встать рядом с помидорами и сделать вид, что я их поливаю. Я сделала вид.
Артём поел, лёг в гамак и сказал, что на работе завал и он вообще без сил.
Ближе к пяти приехала Жанна – привезла образцы, какого цвета брать плитку. Разложила их прямо на столе, поверх клеёнки.
Тогда я и положила смету. Между блюдом с малиной и её образцами.
– Гриш, прочитай вслух дату.
Он взял листок. Посмотрел. Положил обратно.
– Валь, не начинай при детях.
– Дату.
– Двадцать шестое апреля, – сказал Артём, заглянув через плечо. – А что?
– А то, что теплицу мы ставили десятого мая, – сказала я. – Ты держал поликарбонат и говорил: на совесть. Ты уже всё решил.
Тишина была короткая. Жанна её и сломала:
– Ой, ну и что? Мужик решил порядок навести на своём участке. Он его покупал, между прочим, с продажи материнской квартиры. Преступление, да?
– Квартира была ваша с ним пополам, – сказала я. – Свою половину ты в тот же год на кухню потратила. Забыла?
– Валь, не при девочке, – буркнул Гриша и мотнул головой на Настю.
Настя сидела красная и смотрела в телефон.
Он встал, отошёл к мангалу, взял кочергу. Угли были холодные, там нечего было мешать. Он всё равно мешал.
– Ну да, – сказал он наконец. – В апреле. Я просто ждал момента.
– Три месяца ждал.
– Я скандала не хотел! Я думал, ты сама остынешь. Каждый год одно и то же: сначала два кустика, потом пол-огорода.
– Между прочим, правильно сделал, – вставила Жанна. – С тобой же разговаривать бесполезно. Тебе слово – ты в слёзы или в молчанку на неделю. Он тебя пожалел, дурак.
– Пожалел, – повторила я. И повернулась к Грише: – А теплицу зачем со мной ставил? Ты же знал, что её через два месяца снесут. И всё равно саморезы мне подавал.
Он не ответил. Ни тогда, ни потом.
– Мам, ну хватит, а, – сказал Артём и посмотрел на часы. – Ну снесли грядки. Ну поставишь новые в другом углу.
– В каком другом, сынок? Там сплошь тень от бани.
Артём с Настей уехали в семь, увезли контейнер с котлетами и трёхлитровую банку малины. Сын на прощание обнял меня, чмокнул в щёку и сказал, чтобы я не переживала, отец отойдёт, он всегда отходит.
Про грядки он не сказал ничего.
В понедельник я не пошла на работу. У меня с прошлого года висел неотгулянный отпуск, и заявление я написала ещё в пятницу. Приехала на дачу к восьми и села на крыльцо.
Бригада приехала в двадцать минут десятого. Трое парней и старший, тот самый, с визитки. Гриша встретил их у калитки, ходил, показывал руками, где что.
Молодой в кепке подцепил лопатой первую грядку. Свёклу он выкидывал вместе с ботвой, прямо в тачку, и она глухо стукалась о железо.
– Хозяйка, вам ботва нужна? – спросил он вежливо.
– Нет.
– Вы поливать-то будете? – это уже старший, он разматывал рулетку. – Газон первые две недели каждый день лить надо, иначе спечётся на такой жаре. Вы имейте в виду, у нас гарантии на это нет.
– Имеем, имеем, – сказал Гриша.
Я встала и пошла в дом.
Собирала сумку минут двадцать. Две смены белья, тапки, зарядка, паспорт, карточка. Сняла с гвоздя переноску, вытащила Тишку из-под кровати – он у нас трус, но к переноске привык.
Гриша зашёл, когда я застёгивала молнию.
– Ты куда собралась?
– К Люде. В Ковров.
– На сколько?
– Не знаю.
– Валя, у тебя что, обида на траву?
Я поставила переноску на пол. Во дворе визжала болгарка – резали каркас теплицы.
– Гриш, слушай внимательно, второй раз я говорить не буду. Дача для отдыха? Хорошо. Тогда и квартира для отдыха. Отдыхай.
– Это как понимать?
– Так и понимай. Рубашки в шкафу справа. Крупа над плитой. Мусор выносят в среду и в субботу, если пропустишь – стоит до пятницы. Плита включается левой ручкой, правая давно сломана.
– Ты издеваешься?
– Я перечисляю, – сказала я. – Мне казалось, ты этого не знаешь.
Он схватил меня за локоть и тут же отпустил. Грубым Гриша никогда не был, надо отдать ему должное.
– А продукты? А Жанна в субботу приедет, я обещал!
– Вот вдвоём и отдохнёте. Она же тоже сюда отдыхать ездит.
У теплицы я задержалась. Кусты лежали на боку, вместе с кольями и шпагатом, которым я их подвязывала. Я выбрала самый маленький, с двумя зелёными помидоринами, выкопала его руками и сунула в старое ведро с землёй.
– Хозяйка, выкинуть? – спросил молодой в кепке, кивнув на остальные.
– Выкидывай.
Я вышла через калитку – с сумкой, переноской и ведром. Мимо тачки с моей свёклой, мимо парней, которые сворачивали дугу от теплицы в тугую железную улитку. Старший посторонился и сказал: осторожно, хозяйка.
На станции я купила билет и села в электричку у окна. Телефон не выключала. Просто перестала брать трубку.
У Люды маленькая квартира, второй этаж, окна во двор с тополями. Она постелила мне в комнате дочери – дочь давно в Питере.
Ведро я вынесла на балкон и поставила в угол, где солнце с обеда.
– Ты с кустом приехала? – Люда стояла в дверях балкона и качала головой. – Валь, ну ты даёшь.
– Он живой ещё.
В первую ночь я легла в десять и проснулась в девять утра. Не в шесть, не под будильник, не от мысли, что помидоры некому подвязать. Просто в девять. Лежала и слушала, как во дворе дворник скребёт асфальт, и не могла вспомнить, когда мне последний раз было так пусто и так хорошо одновременно.
Тишка спал в ногах и даже не проснулся.
Халат я взяла с собой. Через неделю сунула руку в карман и нашла ту визитку, серую, помятую. Люда как раз жарила оладьи.
– Что это?
– Ничего, – сказала я и порвала её пополам.
Первую неделю Гриша звонил по четыре раза в день. Потом стал писать.
«Где квитанции за газ».
«Ты кастрюлю большую куда дела».
«Валя это несерьезно».
На четвёртый день написала Жанна. Длинно, с восклицательными знаками. Смысл был такой: она приезжает на дачу отдыхать, а не брату борщи варить, у неё своя семья и своя спина, и вообще пусть Валентина заканчивает цирк и возвращается к мужу.
Я не ответила. Через полторы недели она написала ещё раз, коротко: «Я туда больше не поеду. Он невыносим».
Что у них там вышло, мне после рассказала Раиса Петровна – через забор было слышно всё. Жанна приехала в субботу с Витькой и с тем самым тортом. Гриша встретил их пустым холодильником и спросил, привезли ли они чего поесть. Жанна сказала, что она не столовая. Гриша сказал, что тогда пусть хотя бы посуду помоет, раз ест. Дальше было громко.
Витька, говорят, весь вечер просидел в машине.
Раиса Петровна позвонила в пятницу. Она из тех соседок, которые всё знают и всё говорят в лицо.
– Валь, ты не сердись, но скажу как есть. Дом без хозяйки не стоит. Мужик один долго не просидит, найдётся кто накормит.
– Может, и найдётся, – сказала я.
Больше я ничего не стала объяснять. Она подождала, вздохнула и повесила трубку.
Артём позвонил в середине августа. Спросил, как я, сказал, что отец «какой-то мутный ходит», и между делом обронил, что газон желтеет.
– Как желтеет?
– Ну рыжий стал. Пятнами такими.
В те выходные, когда газон только раскатали, Гриша уехал с другом на рыбалку. А потом были будни, и он ночевал в городе, потому что от дачи до работы час двадцать в один конец.
– Мам, а закатки в этом году будут? – спросил Артём в конце разговора. – Я огурцы твои очень люблю, магазинные не то совсем.
– Посмотрим, – сказала я.
Он не спросил, вернусь ли я домой. И на дачу за весь этот месяц ни разу не съездил – ни полить, ни проверить, ни воды в бочку набрать. У него завал.
Я вернулась двадцать третьего августа. Не потому что простила, а потому что заканчивался отпуск и надо было выходить на работу.
Сначала заехала на дачу.
Калитка была не заперта. Там, где стояли мои грядки, лежал газон – ровно уложенный, аккуратно подрезанный по краю и рыжий, как старый ковёр в подъезде. Плитку положили до середины дорожки, дальше остался песок с вмятинами от тачки. Качелей не было вообще, ни синих, ни каких.
Теплицы тоже не было. На её месте торчали две вбитые в землю палки, а рядом лежал скатанный поликарбонат, уже мутный по краю.
Гриша сидел на скамейке в растянутой футболке. Небритый. Возле ноги – две пустые бутылки из-под кваса и тарелка с присохшей коркой.
– Приехала, – сказал он.
– За банками.
Он кивнул, будто ждал именно этого.
– Жанна не появляется, – сказал он мне в спину. – С июля. Мы поругались. Она говорит, я ей брат, а не работодатель.
– Слышала.
– Валь.
Я обернулась.
Он смотрел на рыжий ковёр под ногами и тёр ладонью колено.
– Дело же не в помидорах было, да? – сказал он. – Ты всё тащила. А я приезжал.
Я могла тогда сесть рядом. Наверное, он этого и ждал.
Я подняла коробку с пустыми банками и понесла её к машине.
Сейчас я живу в квартире, он – на даче, доделывает дорожку. Приезжает раз в неделю за одеждой, и мы разговариваем про счётчики и про то, кто заберёт костюм из химчистки. В сентябре у Артёма свадьба, нас позвали вдвоём, и я до сих пор не решила, войдём мы в зал вместе или я скажу, что приболела.
А вы бы смогли вот так собрать сумку и уехать в самый сезон – или остались бы дотягивать до осени?
А тот куст из ведра дал четыре помидорины. Они дозревают на подоконнике, рядом со стаканом из-под сметаны, в котором у меня взошёл укроп.
Вы Саше помогали, а мне ни разу. Теперь и квартиру ему отдадите? — недовольно спросила Оля у матери