— Алло, мам, привет. Ты можешь сейчас говорить? Тут такое дело… Мы с Ромой вчера весь вечер сидели, считали. В общем, мы решили брать кредит.
— Сколько? — голос свекрови в трубке стал мгновенно напряженным, хотя только что она сонно жаловалась на давление.
— Миллион двести. Плюс то, что мы отложили с отпускных и моей премии. Нам как раз хватит на ремонт. Решили делать кухню, коридор и полностью менять санузел. Натяжные потолки, новую плитку, ну, ты понимаешь. Хотим въехать в нормальное жилье, а то живем как на вокзале с этими советскими обоями.
В трубке повисла пауза. Такая густая, что Анна услышала, как на заднем плане у Нины Андреевны бубнит телевизор — шла какая-то передача про здоровье. Анна представила, как свекровь сидит на своей идеально чистой кухне, где даже полотенца висят по линеечке, и поджимает губы.
— Ань, ты уверена? — наконец произнесла Нина Андреевна тоном, каким говорят с тяжелобольными. — Полторашку в банк занесете? А если что случится? А если Ромку сократят? Машина-то, между прочим, старая, может завтра встать. И вообще… Может, ну его, этот ремонт? Пожили бы еще годик-другой, накопили бы. Или попросили бы на работе аванс. Все деньги-то в трубу, в этот кафель дурацкий.
Анна почувствовала, как внутри начинает закипать знакомое раздражение. Она сделала глубокий вдох.
— Мам Нин, мы не в трубу. Мы копим уже три года. Мы не едем в Турцию, не покупаем Роме новую машину. Мы живем в квартире, где мне стыдно подруг позвать. Ремонт — это не блажь, это необходимость. Я хочу, чтобы у Сони была нормальная комната, а не ободранные стены.
— Ой, да кому нужен этот ремонт, — фыркнула свекровь. — Раньше люди годами жили и не жужжали. Подумаешь, обои. Соньке твоей вообще наплевать, какого цвета ванная. Ты, Аня, вечно все усложняешь. Работа у тебя нервная, вот ты и выдумываешь себе дорогие игрушки. Купила бы лучше дочке одежды потеплее на зиму, чем унитаз новый.
Анна сжала телефон так, что побелели костяшки. Соне было семь, и одежды у нее было больше, чем у них с Романом вместе взятых. Нина Андреевна прекрасно это знала, потому что сама таскала вещи с рынка, которые Анна потом тихо отдавала в церковь — синтетику с кошками и стразами дочь носить отказывалась наотрез.
— Это не игрушки, — тихо, но твердо сказала Анна. — Это наш дом. И мы с Ромой так решили. Просто звоню поставить тебя в известность, а не просить разрешения.
Анна сбросила вызов и швырнула телефон на кухонный стол. Нервы были натянуты как струна. Этот разговор был ошибкой. Она знала это с самого начала. Но какая-то наивная часть души надеялась, что в этот раз свекровь просто порадуется за них. В конце концов, они ведь не просили у нее денег. Анна сама заработала каждый рубль из тех, что лежал сейчас на сберегательном счете.
Анне было тридцать пять. Пятнадцать лет назад она приехала в этот город с двумя сумками и дипломом какого-то заштатного колледжа. Ей выдали койку в общежитии, где пахло хлоркой и сыростью, и сказали: «Выживай, девочка». И она выжила. Сначала сутки напролет сидела за кассой в супермаркете, потом устроилась в офис мелким клерком. Училась по ночам, брала подработки, ползала на коленях перед начальником, лишь бы ее заметили. За десять лет она прошла путь от девочки на побегушках до руководителя отдела логистики в большой транспортной компании. Ее зарплата была почти в два раза больше, чем у мужа. И Анна этим, честно говоря, гордилась. Но не настолько, чтобы об этом кричать.
Роман был хорошим человеком. Инженер, спокойный, как удав, с мягкими руками и вечной улыбкой. Он любил дочку, любил рыбалку и не лез в ее карьеру. Но когда дело касалось его матери, Роман превращался в тень. В человека, который готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не участвовать в «бабьих разборках».
Предыстория этого ада была долгой. Нина Андреевна жила одна в двухкомнатной квартире на другом конце города. Муж ушел от нее, когда Роме было двенадцать. Она вырастила сына одна, и это, по мнению всей родни, давало ей пожизненную индульгенцию на все. Она была из тех женщин, которые свою несостоявшуюся жизнь заворачивают в обертку жертвенности.
Когда Анна и Роман поженились, им на свадьбу родственники Анны подарили хорошую сумму. Молодожены добавили накопления и взяли ипотеку на небольшую, но свою «трешку» в новостройке. Нина Андреевна на новоселье пришла с подарком — старым эмалированным тазом и шторками «в цветочек» со своей дачи.
— Дом не в квадратных метрах, а в душе, — изрекла она тогда, оглядывая голые бетонные стены с видом королевы.
Анна тогда улыбнулась и поблагодарила. Ей и правда было не важно, что дарить. Важно было, что теперь они отдельно.
Но «отдельно» не получилось. Нина Андреевна приезжала каждые выходные. Она критиковала все: как Анна развешивает белье, как варит суп, как убирает пыль, как воспитывает Соню. Анна терпела. Ради мужа. Ради семьи. Ради того смутного чувства вины, которое свекровь умела в ней пробуждать одним взглядом.
При этом Нина Андреевна никогда не отказывалась от помощи. Анна, благодаря своей работе в логистике, умела «доставать» все: от скидочных путевок в санаторий до хороших врачей. Она возила свекровь на приемы, оплачивала ее пломбы в частной клинике, привозила продукты с оптовых баз, помогала деньгами на новый холодильник, когда у Нины Андреевны «последний» сдох. Все это принималось с видом одолжения.
— Надо же, вспомнила, что у матери-то кроме Ромы никого нет, — фыркала Нина Андреевна, принимая пакет с элитным печеньем или конверт с деньгами.
Но когда свекровь узнала про ремонт, что-то сломалось.
Это случилось через два дня после того телефонного разговора. Нина Андреевна заявилась к ним в субботу утром без звонка. Она стояла в прихожей, брезгливо разглядывая ободранные стены, и молчала. Анна с Романом как раз выносили старую мебель.
— Значит, все-таки затеяли, — процедила свекровь, снимая галоши. — Жить красиво захотели.
— Мам, ну а что тут такого? — Роман попытался разрядить обстановку. — Люди ремонт делают, обычное дело.
— Обычное дело — это когда своими руками. А вы нанимаете рабочих, покупаете импортный кафель. Я видела вчера в интернете, сколько стоит эта ваша плитка. Полторы тысячи за квадрат! Это ж грабеж! У вас что, полы горят? Положили бы линолеум за двести рублей и не выпендривались.
— Нина Андреевна, — Анна поставила коробку на пол и выпрямилась. Она еще надеялась, что все обойдется. — Мы сами решаем, какой материал класть в своей квартире. Это наш бюджет.
— Ваш бюджет? — свекровь усмехнулась. — Ром, ты слышал? У вас, оказывается, бюджет. А то, что я тебя, между прочим, растила на копейки, ты уже и не помнишь? Когда ты, Аня, в общежитии хлеб с майонезом ела, я ему на новые ботинки последнее отдавала. А теперь у нас, видите ли, ремонт от «итальянского дизайнера».
Анна замерла. Это был удар ниже пояса. Нина Андреевна любила напоминать ей, что она «из грязи в князи». Анна никогда не стыдилась своего происхождения, но свекровь умела подать это так, будто Анна должна вечно благодарить судьбу за то, что ее вообще впустили в «приличную семью».
— Мама, прекрати, — тихо попросил Роман, но в его голосе не было силы. Это была просьба, а не требование.
— А что прекратить? — взвилась старуха. — Правду глаза колет? Она же у нас цаца! Все сама, все сама! А то, что муж у нее без обеда сидит, потому что она на своей работе ночует? А то, что дочь только на штукатурку и смотрит? Ей бы мужика нормального, который бы зарабатывал, а она вместо этого вон, Ромку в банк потащила.
— Стоп! — Анна стукнула ладонью по пустой коробке. — В банк мы еще не ходили. Но даже если и пойдем, вам-то что? Какое это имеет к вам отношение?
— А такое! — Нина Андреевна сделала шаг вперед. Ее глаза сверкали злобой. — Я его мать! И я не позволю, чтобы моего сына загоняли в долги ради твоих прихотей! Ты лучше бы думала, как свою дочь на море вывезти, а не какие финтифлюшки в туалете вешать!
Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Она хотела съязвить в ответ, хотела выгнать свекровь вон, хотела закричать.
— Нина Андреевна, — ее голос дрожал от еле сдерживаемой ярости, — я вас ни о чем не просила. Я очень устала слушать ваши претензии. Мы с Романом сделаем этот ремонт, потому что мы здесь живем. Потому что я заработала на это право. И вам придется это принять.
— Не приму! — взвизгнула свекровь. — Ты всю жизнь из себя строишь! Думаешь, если у тебя зарплата, как у директора, то ты теперь лучше меня? Да ты никто! Запомни, ты была никем и останешься! Просто у тебя случайно получилось! Повезло! А я своего сына на вот этих руках подняла, когда твой папаша, наверное, последние штаны в деревне донашивал!
Это было перебором. Даже Роман вздрогнул. Анна смотрела на свекровь и вдруг отчетливо поняла, что все эти годы старалась зря. Она покупала ей подарки, возила по врачам, давала деньги, молчала на бесконечные упреки. А в этой женщине все эти годы жила только зависть. Черная, липкая, всепоглощающая зависть к ней, к Анне, которая «выбилась в люди». К ее молодости, к ее энергии, к ее способности не ныть, а работать.
Проблема была не в кафеле. Проблема была в том, что Анна вообще осмелилась жить лучше, чем жила ее свекровь.
Анна взяла сумку с ноутбуком и направилась к выходу.
— Ром, я уеду к Лере на пару дней. Когда твоя мать успокоится и уйдет из моего дома, позвони.
— Ань, подожди, — муж дернулся к ней, но его перебил крик матери.
— Вот и вали! — орала Нина Андреевна. — Беги к своим подружкам! И больше можешь не возвращаться! Здесь тебе никто не рад!
Анна не обернулась. Она шла по лестнице, а в ушах стоял этот визг. Она надеялась, что Роман сейчас скажет матери хоть слово. Хоть одно слово поперек. Но она знала — не скажет.
В квартире подруги Леры Анна проревела весь вечер. Она рассказывала, как пахала все эти годы, как откладывала, как мечтала о красивой кухне. Лера молча кивала и наливала чай.
— Ты пойми главное, — сказала подруга, когда Анна выдохлась. — Дело не в том, что ты зря помогала. Дело в том, что твой муж молчит. Он всегда молчит, когда мать тебя оскорбляет. Ты можешь уйти, но если он не встанет на твою сторону, это все повторится. И в следующий раз будет только больнее.
Анна не спала до утра. Она перебирала в голове годы их брака. Роман был добрым. Он был заботливым. Он мыл полы и гулял с Соней, когда у Анны были срочные отчеты. Но стоило его матери открыть рот, как Роман превращался в амебу. Он прятался за формулой «не лезь, это моя мать». И эта формула сейчас разрушала все.
Через день Роман позвонил. Голос был виноватым.
— Ань, возвращайся. Мама уехала. Она… в общем, она погорячилась.
— Она оскорбила меня и моих родителей, — сухо сказала Анна. — Ты собираешься перед ней извиняться?
— Нет, она… Слушай, она хочет, чтобы ты перезвонила. Сказала, что погорячилась. Вы вместе решите, как быть с ремонтом. Может, действительно, ну его, этот кредит? Давай отложим на год.
В трубке повисло молчание.
— Рома, ты серьезно? — Анна едва могла говорить. — Ты предлагаешь мне извиниться перед твоей матерью за то, что я хочу поменять унитаз в своей квартире?
— Ну не извиниться, а… помириться. Зачем нам эти скандалы? Ну, сделаешь ты свой ремонт, она же тебя потом всю жизнь пилить будет. А так, ну, без кредита как-то спокойнее. Денег меньше потратим.
Анна смотрела на экран телефона и не узнавала мужа. Человек, с которым она прожила восемь лет, сейчас уговаривал ее сдать назад. Не ради будущего, а ради того, чтобы мамочке не было плохо.
— Ром, я перезвоню твоей матери только по одному поводу, — сказала она ледяным голосом. — Чтобы сказать, где забрать свои старые платья из прихожей. Если ты за меня не заступился, значит, я тебе никто.
Она нажала отбой. Впервые за долгое время ей было не больно. Ей было пусто. Она вдруг ясно увидела свою жизнь: она тащит на себе двоих детей — Соню и Романа. И вечный балласт в виде Нины Андреевны.
Прошла неделя. Ремонт стоял. Роман пытался звать домой, но каждый раз разговор скатывался к одному: «Мама хочет поговорить, будь мудрее, уступи». Анна просто сбрасывала звонки.
Последней каплей стал звонок от брата Романа, Дмитрия. Тот был человеком более простым и по-своему честным. Они редко общались.
— Ань, привет, не буду ходить вокруг да около, — пробасил он в трубку. — Там мать звонила, плачет. Говорит, ты ее выгнала. Требует, чтобы ты приехала и извинилась, иначе она не пустит тебя в нашу жизнь.
— Дима, я ее не выгоняла. Она сама устроила истерику, когда узнала про ремонт, — устало ответила Анна.
— Да слышал я все! — перебил Дмитрий. — Ты, Ань, извини, но ты сама виновата. Нашла чем хвастаться. Ну сделала бы ремонт по-тихому. Зачем было звонить и хвастаться, что вы кредит берете? Мать у нас за справедливость. Не любит, когда перед ней нос задирают. А ты ее как бы шпыняешь своим достатком. Она считает, что ты специально это делаешь.
Анна молчала. Она вспомнила, как Нина Андреевна при каждом удобном случае тыкала ее в то, что она «из лимиты», как при гостях называла ее «наша добытчица», как презрительно оглядывала ее новые туфли. Анна никогда не хвасталась. Она просто жила своей жизнью. Но ее жизнь сама по себе была для этих людей оскорблением.
— Дима, я устала. Я столько лет вам помогала…
— А мы тебе руки выкручивали?! — взорвался брат мужа. — Ты сама все делала! Никто тебя не просил! А теперь оказывается, мы неблагодарные? Ты как была себе на уме, так и осталась!
Анна положила трубку. Вот и все. Вся «семья» показала свое лицо. Они жили по принципу: «Ты нам должна, потому что мы наше, а ты — приблудная».
Вечером приехал Роман. Анна открыла дверь. Он стоял поникший, с несчастным лицом.
— Ань, я поговорил с Димой. Ты извини. Но может, правда, не брать этот кредит? Сделаем все сами, потихоньку? И мать успокоится, и мы сохраним отношения.
— Какие отношения, Ром? — спросила Анна, глядя в его глаза. — Ты приехал сюда, чтобы попросить меня унизиться перед твоей матерью? Чтобы я, как в детстве, попросила прощения за то, что у меня есть мечта?
— Ань, ну зачем ты так…
— Я устала быть сильной, пока ты прячешься. Я устала быть виноватой в том, что я успешнее. Я не хочу так жить.
Роман смотрел на нее. В его глазах была паника. Он понимал, что теряет ее, но в нем не было стержня, чтобы выйти из тени матери.
— Ты меня разлюбила? — тихо спросил он.
— Нет, — Анна покачала головой. — Я просто поняла, что всегда была одна. Ты любил меня, но ни разу не был на моей стороне. Ты всегда выбирал её. Не потому, что я этого не стоила, а потому, что так проще.
Она закрыла дверь.
Развод был тихим. Пришли, подали заявление. Роман почти не возражал. Он выглядел раздавленным, но даже сейчас он не решился спорить. Он просто плыл по течению, надеясь, что все само разрешится. Анна оставила ему квартиру, забрав только дочь и свои вещи. Она не стала делить имущество, нажитое непосильным трудом. Она просто поняла, что свобода от чужой зависти стоит любых денег.
Анна сняла небольшую, но уютную квартиру рядом с работой. Сделала в ней косметический ремонт. Наконец-то купила ту самую плитку, о которой мечтала, только теперь не в кредит, а на свои сбережения.
Прошло полгода. Анна с Соней сидели на новой кухне пили какао. На подоконнике стояли цветы. За окном падал снег.
Неожиданно раздался звонок. Это был Дмитрий.
— Ань, привет. Не буду ничего говорить лишнего… Просто знай, Ромка запил. Мать наша довольна, говорит, что ты его довела. А я… я вот дурак был. Не ценил. Ты прости нас.
— Дима, а ты чего звонишь-то?
— Ты права была, Ань. Насчет матери. Она тебе завидовала. Всю жизнь. Ты сильная, красивая, а ей это было поперек горла. И Ромка… он, конечно, тряпка. Прости, что мы тебя этой правды заставили понять.
Анна отключилась. Она не чувствовала ни радости, ни злости. Она почувствовала грусть. Ей было жаль Романа. Ей было жаль тех лет, когда она пыталась купить расположение людей, которых на самом деле не существовало — там была только ее иллюзия семьи.
Она посмотрела на свои руки, на аккуратные швы на новой скатерти.
Причиной развода стал не ремонт и не старая плитка. Просто однажды она поняла, что всю жизнь месила бетон чужой гордыни, принимая его за фундамент любви.
Теперь у нее был свой дом. Тихий. Где никто не кричал. Где ее не называли «выскочкой» за то, что она умеет работать. И это было ее самое главное наследство, которое она заработала сама.
Конец.
— Муж решил, что жена не узнает о его планах с ипотекой… Но он не знал одного…