— Тогда объясни, зачем ты после каждой такой шутки оборачиваешься и проверяешь, смотрю ли я, — ответила Ирина. — Живому это зачем?
Началось всё не в тот вечер и даже не в тот год.
В две тысячи одиннадцатом она доводила до ума мамину двушку в Пролетарском, а Олег возил на объект плитку и путал поддоны.
— Вы бежевую обещали, а привезли серую.
— Зато я привёз себя, — сказал он тогда. — Это дороже плитки.
— Плитку я хотя бы могу вернуть.
— А меня нет, я уже вписан в накладную.
Первый муж за девять лет не рассказал ни одного анекдота, поэтому человек, при котором смеялись даже грузчики, показался ей отдыхом. Расписались через год, в двенадцатом.
Квартира к тому времени была её: мать умерла в девятом, наследство оформили на одну Ирину. Олег знал это с первого дня и поначалу сам шутил, что живёт у хозяйки на птичьих правах.
В пятнадцатом переклеили всё заново, вложили тысяч шестьсот из общих денег.
— Ир, третий шов подряд ровный, иди прими работу.
— Хорошо сидим, — отозвалась она из кухни. — Это не моё, это классика.
— Какая классика, у нас клей на потолке.
— Классика от этого не портится.
В двадцать первом он перешёл в контору на Волоколамском, где отдел закупок был почти весь женский. Дома он стал рассказывать про работу подробно, чего раньше не делал никогда.
— У нас Жанна новая, закупщица. Такая, знаешь, спокойная вся.
— И что?
— Ничего. Я ей сегодня кофе принёс, она даже растерялась.
— От кофе не теряются.
— От меня теряются, — засмеялся он и посмотрел на неё, будто ждал оценки.
— Ты кофе носишь или что?
— Ир, ну ты как маленькая. Я человек контактный.
— Контактный — это когда ты соседке сумку до лифта донёс.
— А я до квартиры донесу, — сказал он. — Мне не жалко.
По-настоящему она задумалась после новогоднего корпоратива в двадцать втором, в кафе «Ландыш» на Трёхсвятской.
Весь вечер Олег сидел вполоборота к молодой бухгалтерше, наливал ей сок, говорил что-то на ухо и после каждой своей реплики находил глазами жену. Домой ехали на такси, и весёлый он был не от вина.
— Ты видела, как она смеялась?
— Видела.
— И молчишь?
— Молчу.
— Вот это в тебе и есть самое обидное, — сказал он. — Другая бы уже скандал закатила.
— Тебе нужен скандал?
— Мне нужно, чтобы ты реагировала. А то живёшь со мной, как с холодильником.
— Я реагирую. Просто молча.
— Молча не считается. Вот вы, шеф, поняли бы, если бы жена молчала?
— Я бы отдыхал, — ответил таксист.
— Слышал? — спросила Ирина.
— Он женат двадцать лет, у него уже всё умерло.
Холодильник тогда ещё работал.
Весной двадцать третьего продали его старую «шестёрку» и добавили в первый взнос за подержанный «Рио» девятнадцатого года. Кредит оформили на Олега, на четыре года.
— Двадцать одна тысяча в месяц. До двадцать седьмого, Олег.
— Зато машина. Ты представь, как летом на залив поедем.
— Мы с тобой одиннадцать лет никуда не ездили.
— Так и не на чем было.
— Значит, теперь поедем?
— Обязательно, — сказал он.
Не поехали ни разу.
Дальше пошли мелочи, из которых у неё за три года собралась целая коллекция. Комментарии под чужими фотографиями, шуточки при её подругах, после которых подруги переставали звонить.
Апогеем стал ужин у свекрови, где он в лицах пересказывал, как «девчонки в отделе за него дерутся».
— Тамара Петровна, вам не кажется, что это перебор?
— Ирочка, мужчину надо держать в тонусе, — свекровь поправила скатерть. — Мой Виктор до шестидесяти всем соседкам сумки носил. И ничего, я жива.
— Вы жива, а Виктор Степанович нет.
— Так он не от соседок умер, а от сердца.
— Заметьте, не я это предложил, — сказала Ирина. — Это, между прочим, из кино.
— Из какого?
— Неважно.
Главное она поняла позже и не про измену. Женщина, с которой он говорил, ему была не особенно интересна. Ему было интересно её собственное лицо в этот момент.
В январе сломался холодильник. Мастер посмотрел компрессор и сказал, что дешевле новый.
— Сорок четыре тысячи за нормальный, — доложила Ирина вечером. — Половину дам я.
— Ир, давай до квартальной подождём. Месяц.
— У нас продукты на балконе стоят.
— Январь на дворе, балкон и есть холодильник. Не выдумывай.
Она не стала выдумывать. Вынесла масло, сыр и три пакета фарша и месяц выходила на балкон в тапках по восемь раз в день.
Настя позвонила из Питера в воскресенье, как всегда после обеда.
— Мам, ты чего сиплая?
— На балконе живу. Холодильник встал.
— Так купите.
— Твой отчим ждёт квартальную.
— Он её третий год ждёт, — сказала Настя. — Мам, а ты вообще как?
— Я нормально. Я думаю.
— Это хуже, чем когда ты кричишь. Ты когда думаешь, у нас потом переезды.
— Один был. К бабушке.
— Мне хватило. Слушай, заведи ты уже собаку.
— Куда я её дену, я на смене по двенадцать часов.
— Ты это с института говоришь. Мам, а он тебе хоть цветы дарит?
— Он дарит их при свидетелях.
— Это как?
— Это когда важно не кому, а кто смотрит.
Двадцать шестого февраля Ирина полезла в бардачок за страховкой и нашла чек из шинного центра на Московском. Четыре зимних, шестнадцатый радиус, тридцать две тысячи. На «Рио» стоял пятнадцатый.
— Олег, это что?
— Мужику с работы брал. Ну, помогал человеку.
— Мужику.
— Ир, ты чего начинаешь на ровном месте?
Вечером она достала из ящика с документами папку с выписками по его кредитке. Он их не прятал, потому что был уверен: жена туда не полезет.
Она пролистала весь год. Сертификат в спа-салон на Новоторжской — двенадцать тысяч, март. Ресторан «Тверская Застава» — четырнадцать, июль.
Телефон — двадцать шесть, октябрь. Шины — тридцать две, февраль.
Долг по карте — восемьдесят четыре из ста двадцати лимита. Холодильник стоил сорок четыре.
Разговор случился на кухне, за стеной у соседей бубнил телевизор.
— Ты купил кому-то резину за тридцать две тысячи.
— Это подарок коллеге. У неё муж уехал, машина на летней стояла, это опасно.
— Утром был мужик.
— Ир.
— А сертификат в спа? А телефон за двадцать шесть?
— Телефон мой! У меня камера не снимала.
Он встал, прошёлся до окна и обратно, и она увидела, что он не боится. Он готовится к монологу.
— Не устраивай сцены, я просто флиртую, мужчине надо чувствовать себя живым, — заявил он. — Я тебе не изменяю. Я пальцем никого не тронул. Мне пятьдесят два, Ира. Мне надо видеть, что я ещё чего-то стою.
— И это стоит тридцать две тысячи.
— Это стоит того, чтобы я утром вставал.
— А раньше ты вставал ради чего?
— Раньше ты на меня смотрела по-другому.
— Я на тебя четырнадцать лет смотрю одинаково. Это ты перестал в этом видеть смысл.
— Вот эта интонация! Как будто ты мне накладную читаешь.
— Я и читаю. Тридцать два плюс двенадцать плюс четырнадцать плюс двадцать шесть. Восемьдесят четыре.
— Ты цифры запомнила?
— Я технолог, Олег. Я на работе граммы считаю. Холодильник — сорок четыре.
— Ты всё переводишь в деньги!
— Так ты в них и перевёл, — сказала она. — Я только прочитала.
Свекровь приехала на следующий день без звонка, с пирогом.
— Ирочка, ну что вы, взрослые люди.
— Тамара Петровна, он потратил на постороннюю женщину наши деньги.
— Не пьёт же. Не бьёт. Другие вон как живут.
— Это теперь достижение?
— Это норма, милая, — свекровь отрезала себе пирога. — У нас у всех так было. Потерпи, у мужчин это к шестидесяти проходит. И не позорь его, у него работа.
— Пожалеть, значит.
— Пожалей. Он же как ребёнок.
— Птичку жалко, — сказала Ирина. — Тоже классика, если что.
В четверг она отпросилась на два часа и приехала к нему в контору, но не к нему. Жанна вышла в переговорную с чашкой, посмотрела спокойно и без всякого испуга.
— Я жена Олега Викторовича.
— Я поняла. Садитесь.
— Мне нужно понять одну вещь. Вы у него что-нибудь просили?
— Господи, нет, — Жанна поставила чашку. — Он привёз эти шины в феврале, на распродаже взял. Я сказала, что живу с человеком и что мне это не нужно. Он выгрузил их в подъезде и уехал.
— А сертификат?
— Он его в общий чат кинул к восьмому марта, один на четверых. Мы разыграли на спичках, выиграла Люда из бухгалтерии.
Ирина молчала дольше, чем собиралась.
— А ресторан в июле?
— День рождения Люды, восемь человек. Он заплатил за всех и потом полгода рассказывал, что дома его за это убьют.
— Вас это смешило?
— Сначала да. Потом нет, — Жанна помолчала. — Его у нас зовут «наш кавалер». Не зло. Он про вашу ревность так рассказывает, что мы давно поняли: вы про нас вообще ничего не знаете. Шины заберите, они у меня в подъезде так и стоят.
— Заберу. Сколько за них отдать?
— Нисколько. Я их не покупала и в глаза видеть не хочу.
— И ещё. Он после каждой своей шутки на дверь смотрит. Я сначала думала, начальство ждёт.
— Он меня ждёт, — сказала Ирина. — Ему нужен зритель.
Домой она вернулась в шесть, поставила чайник и не стала кричать. Олег зашёл на кухню и всё понял по её лицу.
— Ты была у неё?
— Была.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— Понимаю. Лучше, чем ты.
— Ты не имеешь права ходить ко мне на работу и позорить меня!
— Ты четырнадцать лет ждал, что я закачу скандал, — она поставила ему чашку. — Я не закатила ни разу. И ты дошёл до того, что стал покупать себе публику в кредит. Пока у нас фарш на балконе.
— Я всё верну. С квартальной верну, честное слово.
— Я знаю.
— Что ты знаешь?
— Что квартальная будет в апреле. И что холодильник ты так и не купил.
— Ты чего такая спокойная? — он отодвинулся вместе со стулом. — Ты меня пугаешь. Наори, легче станет.
— Тебе станет, — сказала она. — Мне нет.
Вечером позвонила Тамара Петровна и говорила одиннадцать минут: про сор из избы, про то, что в её время терпели и не такое, про работу и репутацию.
— Ирочка, вы же не наделаете глупостей?
— Я собралась ужинать.
— Вот и правильно. Ты подумай, куда он без тебя.
— Я как раз думаю, Тамара Петровна. Ссориться я с вами не буду.
Дальше три месяца всё шло ровно.
Шины забрал по объявлению мужчина с прицепом, прямо из подъезда, за двадцать восемь тысяч. Ирина добавила шестнадцать и в тот же выходной привезли холодильник. Олег походил тихий, потом успокоился и снова начал рассказывать про отдел.
Риелтора она нашла через знакомую с производства и назначала показы на будни, когда Олег был на объектах. В мае покупатели пришли второй раз, и он их застал.
— Ир, а это кто?
— Покупатели. Первый раз были в апреле, ты был в Ржеве.
— Какие покупатели?
— Квартира моя, Олег. Мамина. Я её продаю.
— А я?
— А ты поедешь к маме. У неё две комнаты и гараж, она тебя пожалеет, она умеет.
— Погоди. Мы четырнадцать лет. И я тут ремонт делал.
— Делал. Шестьсот тысяч на двоих, половина твоя, — сказала она. — Отдам тебе триста, как получу деньги. Считать я умею.
— И ты вот так, без разговора?
— Разговор был в феврале. Ты в нём всё объяснил сам.
— Я извинюсь. При всех извинюсь, хочешь? В отделе, при Жанне.
— Тебе даже это нужно при зрителях.
Он открыл рот и закрыл, потому что покупатели вышли из комнаты и спросили, останутся ли шторы.
Продали за пять восемьсот. Триста Ирина отдала ему наличными в июне, при его матери, чтобы потом не было разговоров. Развелись по заявлению, спорить оказалось не о чем: ему остались «Рио», десять платежей и долг по карте.
В июле она купила однушку в Гурьевске за четыре двести, остальное положила на вклад к своим трёмстам восьмидесяти и вышла технологом в маленький цех, где делали пряники на заказ.
Насте написала за день до переезда: «Малыш, я всё продала и уезжаю к морю. Надо, Федя, надо».
Следующей осенью Люда из бухгалтерии ездила в Калининград и рассказывала потом в курилке, что видела Ирину Львовну в Светлогорске, на набережной, в ноябре, с рыжей собакой на поводке, загорелую и хохочущую в трубку.
Олег сделал вид, что не расслышал, и обернулся посмотреть, слушает ли его кто-нибудь ещё.
Пришло сообщение от его любовницы, и я решила действовать тонко и без истерик