Июль в Нижнем стоял такой, что асфальт на Белинского плавился и лип к подошвам. Светлана шла с последнего просмотра — двушка на Автозаводе, хозяйка с тремя кошками и запахом, который в объявлении назывался «уютная атмосфера», — и считала в голове не деньги даже, а дни. До пятнадцатого августа надо было добрать последние сто восемьдесят тысяч. Не доберёт — двушка уйдёт другим, а их с Димой взнос снова превратится в «подождём до весны». Своя квартира, наконец, а не съёмная, где хозяйка каждый год поднимает на пятёрку и говорит «ну вы же понимаете, времена».
Времена она понимала. Второй год без отпуска — тоже понимала.
— Свет, ты не забыла? — муж позвонил, когда она уже подходила к дому. — У мамы в семь.
— Помню. Торт взяла.
— Какой?
— «Птичье молоко». Она других не признаёт.
— Ну ты умная.
«Умная» — это у Димы высшая похвала. Он снабженец, он всё меряет тем, насколько человек сумел вовремя договориться.
У матери в квартире на Ковалихинской пахло, как в детстве: холодец, укроп и полироль. Полироль — это святое, мать натирала свою стенку так, что в стекле отражалось всё семейство в двух экземплярах.
— Светочка! — мать подставила щёку. — Ой, худая какая. Ты ешь вообще?
— Ем, мама. С днём рождения.
— Оксанка уже здесь, с детьми. Ты только Мишку не ругай, он вазочку разбил, ничего страшного.
Оксана сидела на кухне и красила ногти. Двое её — Мишка семи лет и Ульяна четырёх — воевали в комнате из-за планшета.
— Привет, — сестра дунула на пальцы. — Ты чего такая красная?
— Жара.
— А, ну да, ты же по квартирам бегаешь. Я бы не выдержала.
Стол накрыли на восемь: мать, сёстры, Дима, дети, тётя Люба с четвёртого этажа и её муж Валерий Палыч, который на всех праздниках рассказывал одну и ту же историю про рыбалку в Лыскове.
Сначала было хорошо. Правда, хорошо. Мать смеялась, Валерий Палыч включил на телефоне «Виновата ли я», тётя Люба подпевала, Мишка залез Диме на шею и требовал катать. Светлана даже расслабилась, налила себе полбокала — она почти не пила, на неделе всегда за рулём.
А потом мать встала с рюмкой.
— Хочу сказать, — начала она торжественно. — Мне шестьдесят три. Я вырастила двух дочерей. И сегодня хочу сделать себе подарок.
Все затихли. Тётя Люба заранее умилилась.
— Я решила продавать эту квартиру.
Светлана поставила бокал.
— Мама?
— Да. Мне тут одной три комнаты зачем? А Оксанке с детьми в её однушке уже не развернуться. Продаём мою, я переезжаю в маленькую, а Оксанке берём новостройку. На Гагарина строят, там сад во дворе.
— Мама, ты серьёзно? — Оксана прижала руки к груди, но как-то без удивления. Как человек, который слушает уже отрепетированное.
— Абсолютно. И, — мать повернулась к Светлане, — всё это будет вести Света. Она у нас риелтор, слава Богу. Всё в семье, никаких чужих людей. И, — она подняла палец, — без всяких там процентов.
Тётя Люба зааплодировала.
— Вот это дочка! Вот это семья!
Валерий Палыч крякнул:
— Молодец, Светлана. Своих-то грабить не будешь.
Светлана сидела и чувствовала, как у неё горит одно ухо. Всегда левое, с детства, когда несправедливо.
— Мама, — сказала она ровно. — Давай потом обсудим?
— А чего обсуждать? — мать села, довольная. — Ты же этим занимаешься. Тебе только позвонить.
«Тебе только позвонить». Эту фразу Светлана слышала в жизни, наверное, четыреста раз — от соседей, одноклассников, знакомых по бассейну, парикмахерши. Она давно перестала объяснять.
Но сейчас пришлось.
— Мама. Продажа трёшки и покупка новостройки — это не звонок. Это фотосессия, объявление, реклама, двадцать-тридцать просмотров, из них половина пустых. Это торг. Это предварительный договор, задаток, расписка. Это справки: из налоговой, выписка, справка об отсутствии долгов. Это банк — одобрение, оценка, страховка, аккредитив. Это регистрация, МФЦ, очереди. Это переговоры с застройщиком, а у них свои юристы, которые в договор такое пишут, что без второго чтения не подписывают. Это, мама, три недели моего рабочего времени. Плотно.
Стало тихо. Даже дети замолчали — почувствовали.
— Ну ты и завела, — сказала мать. — Три недели. Я тебя умоляю. Ты в телефоне сидишь целый день.
— Я в телефоне работаю.
— Вот и поработаешь для родной матери!
— Мама, я не могу вести сделку мимо агентства.
— Как это?
— У меня трудовой договор. Все сделки — через агентство. Если я провожу «частным порядком» — это нарушение, штраф, а могут и уволить. У нас в прошлом году девочку так уволили, Наташу, она подруге помогла. Пятнадцать лет опыта — и всё.
— А ты не говори никому!
— Мама. Регистрация в Росреестре. Договор. Там всё видно.
Мать поджала губы.
— Ой, ну придумай что-нибудь. Умная же.
Дима сидел рядом. Держал в руке вилку с холодцом и очень внимательно её изучал.
На кухне Светлана открыла форточку и стояла, дышала. Пришла Оксана — с бокалом, с этим своим видом «я тут ни при чём, я вообще мимо шла».
— Свет, ну ты чего кипятишься?
— Я не кипячусь.
— Кипятишься. У тебя вот тут вена. — Сестра ткнула себе в шею. — Слушай, я вообще не просила. Мама сама придумала.
— Мама сама придумала, а квартиру берут тебе.
— Ну да. — Оксана отпила. — Ну а что, мне не надо, что ли? Мишка со мной в одной комнате спит. Ему семь лет.
— Оксан, я не про то, надо тебе или нет. Надо. Я про то, что за меня решили.
— Да что решили-то? Ты позвонишь пару раз.
Светлана засмеялась. Не зло — устало.
— Ты веришь, что моя работа — это два звонка?
Оксана помолчала. И сказала то, что Светлана потом вспоминала недели три:
— Мама говорит, ты и так больше нас всех получаешь. Так что тебе не жалко будет.
— Мама так говорит.
— Ну. — Сестра пожала плечами. — А что, неправда? Дима с зарплатой, ты с процентами. Мы с Ульянкой на пособие и алименты, которые он через суд платит.
— Оксана. Я двадцать шесть тысяч в месяц отдаю за съёмную квартиру. И коплю на взнос.
— Так ты копишь. А я не могу копить, у меня двое.
Вот тут была та точка, за которой спорить бессмысленно, потому что у сестры внутри стоял непробиваемый бетон: у Светы есть, потому что у Светы легче. Не потому, что она с семи утра до девяти вечера мотается по городу и в декабре продаёт квартиры в минус двадцать, показывая незаселённые новостройки с фонариком, потому что свет ещё не подключили.
Легче — и всё.
— Ладно, — сказала Светлана. — Я поняла.
— Вот и молодец, — обрадовалась сестра.
Вернулись к столу, и мать, воодушевлённая тем, что дочь замолчала, продолжила планировать. Голос у неё был как у диспетчера, который распределяет вагоны.
— Значит, мою выставляем в августе, пока люди перед сентябрём шевелятся. Ты сама говорила, август-сентябрь — сезон.
— Говорила.
— Вот. И ещё, Света. Ты же переезд организуешь? У тебя грузчики знакомые.
Светлана посмотрела на мать. Мать смотрела на неё абсолютно ясными, спокойными глазами. Она не издевалась. Ей действительно казалось, что она удачно всё придумала.
— Знакомые, — сказала Светлана.
— Ну и договорись, чтобы подешевле. Тебе-то скинут.
Тётя Люба закивала:
— Свои люди — это же счастье. У меня зять электрик, так я лампочку с двухтысячного года не покупала.
Светлана повернулась к мужу.
— Дима. Скажи что-нибудь.
Он поднял голову. Посмотрел на тёщу. Потом на жену. Улыбнулся какой-то нежилой улыбкой.
— Да чего тут говорить. Разберётесь.
Вот и всё. Три слова.
Светлана взяла телефон — просто чтобы куда-то деть руки — и открылось приложение банка, где висело напоминание: «Накопительный счёт. Цель: первый взнос. Осталось: 180 000 ₽. Срок: 15.08». Она смотрела на эту строчку, а вокруг Валерий Палыч уже дошёл до места, где у него в Лыскове сорвался лещ на четыре кило.
Она положила телефон экраном вниз.
В машине было душно, Дима открыл окна, и они поехали по Верхневолжской, где справа Ока в вечернем масле.
— Ты обиделась, — сказал он.
— Я не обиделась. Я одна там сидела. Ты понимаешь разницу?
— Свет, ну а что я скажу? Это твоя мать.
— Ты десять лет ей зять. Скажи: «Ольга Петровна, у Светы работа, а не хобби». Одну фразу.
— Не хочу с твоей мамой ссориться, — сказал Дима, глядя на дорогу. — Ты же сильнее.
Светлана даже не сразу нашлась.
— Сильнее?
— Ну ты умеешь. Ты вон с клиентами как разговариваешь — я слышал. А я потом с ней на даче должен забор ставить.
— То есть я сильнее, поэтому я и получаю по голове? Логика такая?
— Ну зачем ты так грубо.
— А как? — Она повернулась к нему. — Дим, я тебя не прошу воевать. Я прошу не оставлять меня одну за столом, где восемь человек считают, что я жадная.
— Никто так не считает.
— Валерий Палыч сказал «своих грабить не будешь».
— Валерий Палыч — дурак, ему семьдесят.
— Мама сказала Оксане, что я получаю больше всех. Оксана мне это в лицо повторила. На кухне.
Дима помолчал. Включил радио, потом выключил.
— Ну а может, реально помочь? — сказал он тихо. — Ну она мать. Один раз.
Светлана смотрела в окно.
— «Один раз» — это три недели. В августе. В тот месяц, когда я добираю на наш взнос. Понимаешь? На нашу квартиру, Дима. Не на мою. Нашу.
— Так может, подождём с квартирой…
Она закрыла глаза.
— Ага. Подождём.
Ночью она не спала, лежала и считала — привычка профессиональная, руки сами складывают. Комиссия по такой сделке: продажа трёшки — процент от цены, покупка новостройки — фиксированная. Даже с семейной скидкой выходило около ста двадцати. Плюс за эти три недели она бы взяла минимум две сделки со стороны — а это ещё столько же.
То есть ей предлагали не «помочь». Ей предлагали отдать двести пятьдесят тысяч — и чтобы это не считалось подарком, а считалось нормой. И самое интересное: сэкономленное мать заранее записала на первый взнос Оксане. Деньгами Светланы уже распорядились. За неё. При ней. С тостом.
Она встала, попила воды на кухне. Дима спал, ровно и без вопросов.
Вот эта мысль её и добила: если бы речь была о больнице, о лекарствах, о беде — она бы не считала вообще. Бросила бы всё. Но речь была о том, что младшей нужна квартира получше, и семья решила: финансирует старшая. Не сложились, не собрали, не взяли кредит — а именно: Света отработает бесплатно, потому что «ей только позвонить».
Утром на работе Светлана села напротив Гали. Галя — двадцать два года в профессии, курит на пожарной лестнице и говорит про клиентов «мои страдальцы».
— Галь. Возьмёшь сделку?
— Какую?
— Продажа трёшки на Ковалихинской, покупка новостройки на Гагарина. Продавец — моя мать. Покупатель — сестра.
Галя закурила и посмотрела на неё поверх очков.
— А ты чего?
— А я не могу. Меня попросили сделать это бесплатно и обидятся, если я возьму комиссию. А работать бесплатно три недели в августе я не буду.
— Ну и правильно.
— Не начинай, я всю ночь себя уговаривала.
— Свет. — Галя стряхнула пепел. — Я через это прошла в двухтысячном. У меня двоюродный брат тогда сказал: «Ты же на всём готовом сидишь». Я ему квартиру нашла, оформила, торг отбила на триста тысяч. Знаешь, что он потом сказал? Что я «немножко напортачила с балконом». Всё. Больше ничего.
— И ты?
— И я больше родне не работаю. Только по прайсу и через кассу. Тариф лечит, Света. Тариф — самое честное, что человек придумал.
Она позвонила матери в среду, специально не в выходной, специально днём — чтобы разговор был короткий и деловой.
— Мама, я подумала.
— Ну наконец-то! — обрадовалась мать. — А я уж хотела сама звонить. Мне тут Люба сказала, надо оценщика…
— Мама. Я не буду вести вашу сделку.
Пауза. Долгая, как в кино.
— Как это?
— Я работаю в агентстве. Я не имею права проводить сделки в обход, а через агентство — это стандартный договор и стандартная комиссия. Скидку внутри я выбить не могу, это не мои деньги, это касса.
— То есть ты с матери деньги возьмёшь?
— Их возьмёт агентство. Не я.
— Это одно и то же!
— Нет, мама. Это не одно и то же, но я понимаю, что для тебя это не разница. Поэтому я решила по-другому. Я не буду вашим агентом. Я передаю вас Галине Николаевне, это лучший специалист у нас в офисе. Двадцать два года стажа. Я тебе пришлю телефон. Она возьмёт обычный тариф.
— Обычный тариф?! — Мать сказала это так, как будто дочь предложила ей заплатить за воздух. — Света. Ты в своём уме? Мне — тариф?
— Тебе — Галя, которая всё сделает нормально. Я буду рядом, я посмотрю договор, я скажу, где подвох. Бесплатно и с удовольствием. Но двадцать просмотров, банк и МФЦ — не я.
— Значит, родной матери — нет, а чужим людям — да?
— Чужие люди мне платят, мама. Это называется работа.
— Ты жадная, — сказала мать, и голос у неё стал мокрым, обиженным. — Я тебя такой не растила. Я ночей не спала, я тебя одна тянула после отца…
— Тянула, — согласилась Светлана. — И Оксану тянула.
— И вот благодарность.
— Мама, а можно я скажу одну вещь? Ты объявила при гостях, что я буду работать три недели бесплатно. Ты со мной это заранее не обсудила. Ты сказала тёте Любе раньше, чем мне. И ты уже решила, куда пойдут те деньги, которые я не получу. Мама, это мои деньги. Я их не заработала ещё, но они мои.
— Тебе жалко для сестры! У неё двое!
— У меня ипотека, которую мы третий год не можем начать, потому что каждый год кто-то в семье срочнее.
— Ну и живи со своей ипотекой, — сказала мать. И положила трубку.
Три недели мать не разговаривала. Совсем. Светлана писала — «мама, как давление?», «мама, я тебе календулу купила» — в ответ галочки, прочитано, тишина.
Оксана написала один раз:
«Ты серьёзно? Из-за денег? Мама плачет»
Светлана набрала длинный ответ на полтора экрана — про этапы сделки, про трудовой договор, про двадцать шесть тысяч аренды. Постояла. И всё удалила. Написала:
«Оксана, Галя хороший агент. Вам с ней будет нормально. Договор пришлите мне почитать перед подписанием, я бесплатно проверю».
«Спасибо, обойдёмся»
Дима вёл себя как человек, который перешёл через минное поле и теперь боится дышать. Приносил черешню. Мыл посуду без напоминаний. Один раз сказал:
— Ты, наверное, правильно сделала.
— Наверное?
— Ну правильно. — Он вздохнул. — Только теперь я на даче забор один ставлю, она мне не звонит.
— Дим.
— Что?
— Ты когда за столом сказал «разберётесь» — я тогда поняла одну вещь.
— Какую?
Он смотрел испуганно, и она вдруг его пожалела. Он не был плохим. Он был из тех мужчин, которые всю жизнь искренне считают, что «не лезть» — это форма мира.
— Что я привыкла быть одна в такие моменты. И что это не должно быть привычкой.
Он помолчал.
— Я в следующий раз скажу.
— Скажешь?
— Скажу. Одну фразу. Ты научишь какую.
Она усмехнулась. Ну хоть так.
Сделка пошла. Светлана знала все подробности, потому что Галя, ничего не скрывая, иногда заходила к её столу с бумажкой:
— Свет, твоя мама торгуется, как на Мытном рынке. Я в восхищении. Она с покупателя выбила, чтоб он ей ещё и люстру оставил.
— Это её люстра. Она её продаёт вместе с квартирой.
— Вот именно! Она продала люстру дважды!
Светлана хохотала на весь офис.
Потом Галя пришла хмурая:
— Слушай, застройщик впихнул им в договор пункт про перенос срока на шесть месяцев без ответственности. Я вычистила.
— Спасибо.
— Не мне спасибо. Мне комиссия. — Галя подмигнула. — Твоя сестра, кстати, спросила, нельзя ли скидку, потому что «у нас сестра тут работает».
— И что ты?
— Сказала: «Сестра ваша работает, а не благотворит».
Светлана в тот вечер впервые за три недели спала нормально.
А в августе она добрала свои сто восемьдесят. Даже больше: двадцатого закрылась сделка по Автозаводу — та самая, с кошками. Хозяйка, Нина Аркадьевна, плакала при подписании и говорила: «Светочка, вы мне как дочь».
Смешно. Как дочь.
Они с Димой внесли первый взнос. Ипотеку одобрили. Двушка в Верхних Печёрах, не новая, но с балконом на восемь метров и окнами во двор, где растут четыре старые липы.
Она позвонила матери сказать. Мать взяла трубку — три недели истекли, срок наказания вышел.
— Мама, мы квартиру купили.
— Поздравляю, — сказала мать сухо. — Ну, теперь-то ты довольна.
— Мама…
— А Оксанке, между прочим, пришлось у меня из моей доли брать на этот их тариф. Восемьдесят тысяч, Света. Восемьдесят.
— Мама, обычно это стоит дороже. Галя сделала скидку.
— Могло бы вообще ничего не стоить.
Вот и всё. Точка, в которую не пролезает никакой аргумент.
Светлана поняла тогда очень отчётливо: извинений не будет. Никогда. Мать до конца жизни будет уверена, что дочь пожадничала, — и будет рассказывать это тёте Любе, а тётя Люба будет качать головой и вспоминать своего зятя-электрика. А Оксана будет уверена, что старшей сестре просто завидно, что у неё дети, а у Светы нет.
И ждать, что однажды кто-то скажет «Свет, а ведь ты была права», — это как ждать письма на адрес, которого не существует.
Новоселье у Оксаны было в конце сентября. Светлана увидела его ВКонтакте: фотография стола, шарики, мать в новой блузке, Оксана с бокалом, подпись «Спасибо всем, кто помогал!».
Её не позвали.
Она сидела на своём балконе — уже на своём, с липами, — и разглядывала эту фотографию минут пять. Ждала, что накроет. Обычно накрывало: слёзы, ком, ночные диалоги в голове, где она наконец всё им объясняет, красиво и по пунктам, и они поражаются.
Не накрыло. Было просто пусто и как-то… тихо. Как когда выключаешь телевизор, который восемь часов бормотал фоном, и понимаешь, что он бормотал.
Дима вышел с двумя чашками чая.
— Что смотришь?
— Новоселье.
Он глянул через плечо. Помолчал. Потом сказал:
— Знаешь, я вот подумал. Тебя не позвали, потому что ты им неудобная. Ты же теперь та, кто может сказать «нет». А раньше не могла.
Светлана посмотрела на мужа с некоторым уважением. Иногда снабженцы выдают такое, что хоть в рамку.
— Дим.
— А?
— Поехали в отпуск.
— Куда?
— Куда-нибудь. Абхазия. Мне Галя дала телефон, там у неё родня в Гагре, у них дом с мандариновым деревом.
— А маме?
— А маме я не скажу. То есть скажу потом, из Гагры. Открытку пришлю.
Дима захлопал глазами.
— Ты же всегда отпрашивалась.
— Отпрашивалась, — согласилась она. — Тридцать семь лет отпрашивалась. Хватит.
Они уехали второго октября. Бархатный сезон, тёплое спокойное море, старый дом с террасой, и правда мандариновое дерево — ещё зелёное, ранние плоды кислющие.
На третий день позвонила мать.
— Света, ты где? Я к тебе заходила, соседка говорит, вас нет.
— Мы в Абхазии, мама.
Пауза.
— В Абхазии? А чего же не сказала?
— Так получилось. Спонтанно.
— А кто мне поможет шкафы собрать? Оксанка сказала, ты приедешь.
Светлана посмотрела на море. Оно было такое ровное, такое равнодушное к вопросу шкафов, что ей вдруг стало смешно.
— Мама, найди сборщика. Тысячи три за шкаф, они в объявлениях есть.
— Три тысячи? — Мать задохнулась. — Да это грабёж!
— Это работа, мама.
— Ой, ну ты как всегда, — сказала мать. — Ладно, отдыхай. Хоть бы фрукты привезла.
— Привезу.
Она положила трубку. Посмотрела на телефон — и первый раз в жизни, вот честно, впервые за все годы нажала и подержала кнопку, пока экран не погас.
Дима с террасы крикнул:
— Свет, тут хозяйка вино домашнее принесла, будешь?
— Буду, — сказала она.
И пошла. Без телефона. Он остался лежать на столике, чёрный и молчащий, и от этого молчания в груди было не победно, не горько — а просто свободно, как в комнате, из которой вынесли лишний шкаф.
– В смысле ты продала свою трешку? Я дочке обещал, что она там жить будет! – завопил муж. Инна молча собрала его вещи