— Свет, ну не стой ты в дверях! Мы с моря, у нас дома ремонт развели. Поживём у папы недельку, ему компания.
Светлана отступила от порога.
Третье июля, начало десятого утра, прихожая отцовской трёшки на Кирова. Галина вкатила чемодан на колёсиках, следом Вадим боком внёс второй, поменьше, и сразу поставил так, чтобы самому было где пройти.
— Папуля! — крикнула Галина в комнату, не разуваясь. — Мы приехали!
Из большой отозвался отец. У него бормотал приёмник — про жару и штормовое предупреждение по области.
— Гостинцы вот. — Галина сунула Светлане коробку конфет. — Сочинские, с набережной брали.
На боку коробки держался ценник вокзального киоска. Сто девяносто рублей, Челябинск.
Галина прошла в мамину комнату, поставила чемодан прямо на покрывало и распахнула окно.
— Я тут лягу, здесь не так печёт. Свет, постельное где у вас? И вентилятор давай сюда, а то я не усну.
На кровати стоял ящик с отцовым инструментом. Он третий месяц перебирал будильники — свои и соседские, к нему носили со всего подъезда. Галина взяла ящик двумя пальцами и опустила в коридоре у порога.
— Пап, ну кто этим хламом вообще пользуется, — сказала она в сторону большой комнаты.
Отец промолчал.
Светлана подняла ящик и унесла на балкон.
— Я машину переставлю, — сказал Вадим и вышел.
Вернулся через сорок минут, сел на кухне и достал телефон. На экране крутилось видео с квадрокоптера: берег сверху, зонтики, белая полоса. Аппарат он взял в мае, на отпускные, вместо холодильника, который у них третий год «пока работает». Зять в этой семье присутствовал в режиме «не беспокоить».
Второго отцу исполнилось семьдесят шесть. Стол накрывала Светлана: салат, курица, торт из «Пятёрочки» за триста двадцать. Пришли двое — соседка с площадки Нина Захаровна и Влад, племянник, с новым удлинителем для дедовой лампы. В семейном чате в тот день появилась открытка: пальмы, закат, «Папулечка, целуем, здоровья, скоро увидимся!». Отец попросил показать ему покрупнее, посмотрел и сказал: красиво.
Однушку на ЧТЗ Светлана взяла в одиннадцатом, после развода. Разъехались: ей достались тридцать восемь квадратов на четвёртом этаже и ипотека на пятнадцать лет. Последний платёж прошёл в двадцать первом, справку о закрытии она забрала в отделении сама, в обеденный перерыв.
Через год после маминых похорон Светлана перевезла к отцу две сумки и сдала свою квартиру. Договор найма, платёж пятого числа, девятнадцать тысяч.
Девятнадцать тысяч уходили обратно в аптеку. Отцовы препараты со скидкой сотрудника — одиннадцать четыреста в месяц. Плюс полоски к глюкометру, плюс такси до кардиолога раз в квартал. Пенсии хватало на еду и коммуналку. Всё, что сверху, закрывала квартира, в которой Светлана не жила шесть лет.
«Недельку» она слышала не в первый раз. В двадцать первом Галина прожила у отца три недели, пока меняли трубы. В двадцать третьем — двенадцать дней, «пока Вадик между работами». В прошлом году — почти месяц, после того как поругались с Владом и надо было остыть. Слово «неделька» работало у сестры как пробный период подписки: продлевалось само, отписаться нельзя.
Утром четвёртого Галина жарила яичницу на сале и налила отцу кофе.
— Пап, ну что ты как маленький. Одна чашечка.
— Ему нельзя, — сказала Светлана.
— Ой, всю жизнь пил и живой.
Отец отодвинул чашку сам. Галина пожала плечами и выпила.
К обеду она добралась до коробки с лекарствами на верхней полке. Перебрала блистеры, отложила два.
— У меня после моря давление скачет. Возьму, ладно?
— Это папины на неделю.
— Так ты ещё привезёшь. — Галина махнула рукой, часы на широком браслете сползли к запястью. — Тебе же там бесплатно.
— Со скидкой сотрудника. Одиннадцать четыреста в этом месяце.
— Свет, ну не начинай ты с копейками. Родная кровь — это святое, а ты всё считаешь, считаешь.
Стиральную машину она гоняла четыре раза подряд: море отстирывалось долго. Вечером сказала: «Свет, ты закинь ещё, там на дне осталось, ты ж дома». Светлана была дома с восьми вечера, смена в аптеке заканчивалась в семь.
Пятого Светлана вернулась со смены и нашла на тумбочке нетронутую вечернюю ячейку.
— Пап, ты не пил?
— Галя сказала, потом. У неё кино шло, свет мешал.
Из маминой комнаты крикнули, что он всё путает и что пил он как миленький.
С того дня Светлана выкладывала вечернюю дозу отцу в руку сама. Если была на смене — звонила в девять и слушала в трубке, как он запивает.
Шестого Галина попросила привезти ей с работы крем и шампунь, тот, что в жёлтой упаковке.
— Тебе же там со скидкой.
— Скидка на препараты. Косметика по обычной цене.
— Ну возьми какой подешевле, я потом отдам.
Отдавать было нечего: Светлана ничего не привезла.
В тот же вечер Галина оставила отца «на часок» и вернулась в одиннадцать. Надо было людей повидать, пять лет не виделись.
Седьмого за ужином она отложила вилку.
— Свет, а пусти Владюшу в свою однушку пожить. Что тебе стоит, ты же с неё копейки имеешь.
— Она сдана.
— Ну так выгони. Это ж родной племянник, не чужие люди.
Влад в это время чинил деду розетку в коридоре и сделал вид, что не слышит.
Девятого вечером отцу стало плохо. Тридцать шесть на улице, окна на солнечную сторону, давление двести на сто десять. Скорая приехала за сорок минут, врач сказал коротко: везём.
Больница на Воровского. Приёмный покой, каталка, потом коридор терапии — палаты забиты, июль, кризы идут потоком.
— Мамочка, тут постоите пока, — сказала постовая медсестра, которая всех, от санитарки до заведующего, называла «мамочка» и «папочка». — Утром переведём.
Отца положили у окна, третьим в коридоре. Инсульта не было. Обезвоживание, криз, наблюдение семь дней, капельницы утром и на ночь.
Ночью в коридоре надо было сидеть. Старик семидесяти шести лет ночью встаёт в туалет, и подать ему руку в коридоре некому.
Светлана посчитала свои дни. Ревизия четырнадцатого, она заведующая, отсутствовать нельзя: сеть считает остатки по всем восьми точкам, отчёт подписывает она. Пропустит — снимут со ставки.
Одиннадцатого утром она поймала сестру у автомата с кофе.
— Галь. Мне нужны две ночи из семи. Одиннадцатую и двенадцатую. Остальные я беру на себя.
Галина обернулась со стаканчиком в руке.
— Ночи? Свет, ты чего?
— Ночи. Он ночью встаёт.
— Так найми сиделку! — Галина сказала это громко, на весь коридор, поверх стаканчика. — Ты ж в медицине! Ты ж заведующая, у тебя все свои! Тебе одно слово сказать!
Мимо провезли каталку. Нина Захаровна, приехавшая с судками, остановилась у стены и стала смотреть в пол.
— Я в аптеке, а не в больнице.
— Одно и то же! — Галина отпила и поморщилась. — Свет, ты меня извини, конечно, но я после моря сама разбитая. Меня трясло всю дорогу, я двое суток в поезде, у меня спина. Я не могу на стуле сидеть, я не двадцатилетняя.
— Мне сорок девять.
— Ну так тебе-то что! — Галина всплеснула свободной рукой. — Ты одна как перст! Ни мужа, ни детей, тебя дома никто не ждёт! Тебе только за папой и ходить осталось, у тебя других забот нет!
Светлана поставила пакет с бельём на подоконник.
— Осталось?
— А что, не так, что ли?
— Так. — Светлана застегнула молнию на пакете. — Только ночей всё равно семь, а нас двое.
— Ой, началось! — Галина повысила голос ещё на тон, и на неё обернулась женщина из соседней палаты. — Вы посмотрите на неё! Я к отцу с моря сорвалась, я всё бросила, а мне тут смены расписывают, как на заводе! Я тебе не работница! Я дочь!
— Я тоже.
— Ты живёшь на всём готовом! — Галина ткнула стаканчиком в воздух. — В трёхкомнатной квартире одна с папой! Своя квартира сдана, деньги идут, отчитываться не надо! А я в двушке с мужем и с ремонтом! Мне бы твои условия, я бы тоже святая была!
В коридоре стало тихо. Женщина из палаты закрыла дверь.
— Я тебя услышала, — сказала Светлана и пошла к отцу.
Нина Захаровна догнала её у двери.
— Свет. Я посижу.
— Нина Захаровна, вам семьдесят.
— Мне семьдесят, я ночами всё равно не сплю. — Соседка достала из сумки вязание. — Я с Егорычем через площадку двадцать два года. Он мне зимой батарею спускал, когда воздушная пробка была. Иди, ревизия твоя.
Она отсидела две ночи на стуле у окна. На третью привела свою знакомую, бывшую санитарку из детской: две с половиной тысячи за ночь, с одиннадцати до семи. Три ночи — семь пятьсот. Светлана перевела деньги в первый же вечер и попросила чек в мессенджере, чтобы не забыть, сколько уже вышло.
За эти дни Галина в больницу приезжала. Днём, ненадолго. Дважды сфотографировала отца — один раз с виноградом на тумбочке, один раз держа его за руку, и попросила Влада «сделать посветлее». Уход за отцом у неё помещался в один кадр и подпись.
Ночевала она в его квартире, в маминой комнате, под вентилятором.
Светлана приезжала к семи утра, меняла ночную, кормила отца завтраком, мерила давление, записывала цифры в тетрадку и к восьми тридцати была в аптеке. Ревизию четырнадцатого она сдала. Расхождение вышло на четыреста восемьдесят рублей, по чекам нашли к обеду.
Влад приезжал через день после смены: привозил деду воду, переставлял в его телефоне будильники на таблетки — восемь, час, восемь вечера. Ночь взять не мог, работал сутки через двое, и один раз сказал об этом Светлане так, будто оправдывался.
Пятнадцатого она вышла из отделения набрать воды у кулера на лестничной площадке. Галина стояла спиной, у окна между этажами, и говорила в телефон в полный голос.
— Ирк, да какой ремонт. Балкон покрасили, и всё, деньги на море ушли. А куда спешить? Мы у папы до осени спокойно посидим, там трёшка, две комнаты пустые, коммуналку он сам платит.
Кулер булькнул. Галина не обернулась.
— Светка? А что Светка. Прописалась и живёт как у Христа за пазухой. Свою хату сдаёт, деньги в карман, и никому не отчитывается. Да пусть продаст! Продаст — комнату себе возьмёт, а папину потом поделим пополам, по-честному, как у людей. Ирк, ну она же одна, ей много надо, что ли?
Светлана отнесла отцу стакан и сказала, что вода тёплая, но пить можно.
Шестнадцатого отца перевели в палату; семь ночей на стуле на этом кончились. Он сидел на кровати в спортивных штанах, которые Светлана привезла из дома, и спрашивал, где его очки.
Галина приехала с виноградом и термосом. Сумку повесила на спинку кровати.
— Папуля, ну ты как? Мы тут все извелись просто.
— Живой, — сказал отец.
Светлана разложила лекарства по ячейкам на тумбочке, подписала маркером — утро, день, вечер. Потом сказала ровно:
— Галь. Давай про август.
— А что про август?
— Ты у папы живёшь. Пока папа жив и в своём уме, ты здесь гостья — и я, и ты. Хочешь жить дальше — берёшь ночи по графику: неделя твоя, неделя моя. Не хочешь — едешь к себе, у тебя двушка в трёх остановках.
Галина поставила виноград.
— Ты меня выгоняешь? Из отцовской квартиры?
— Я тебя не выгоняю. Это его дверь, не моя. Приезжай к нему когда хочешь, ключи при тебе. Я про ночи.
— А про однушку твою мы говорить не будем?
— Не будем. Она сдана до июня, договор есть.
Тут Галина и сорвалась.
Она села на край кровати, наклонилась к отцу и заговорила ему в самое ухо, но так, чтобы слышала вся палата:
— Пап. Пап, ты не понимаешь. Ей квартира нужна, вот и всё. Она тебя в больницу сдала и ходит тут, добренькая. Прописалась и сидит. А потом ты не заметишь, как…
— Галя, — сказал отец.
— …как всё на неё перепишут, и я на улице!
— Галя, — повторил отец. — Дай очки.
Она подала. Он надел и стал смотреть на неё поверх стёкол.
Галина полезла в сумку и достала сложенный вдвое лист.
— Пап, тут ерунда, формальность. Чтобы я могла с бумагами помочь, коммуналку, справки. Подпиши, а мы к нотариусу потом заедем, я договорилась уже.
Отец взял лист. Читал долго, шевеля губами.
— «С правом продажи, мены, залога, — прочитал он вслух. — С правом получения денежных средств».
В палате кто-то кашлянул.
— Пап, это типовое, там всё так пишут!
Отец сложил лист вчетверо и протянул обратно.
— Забери. И ручку забери.
Хозяин квартиры, которого весь июль обсуждали в третьем лице, вдруг обнаружился в комнате.
Термос, который Галина так и держала под мышкой, пошёл вниз. Она поймала его коленом, крышка отскочила и покатилась по кафелю под соседнюю койку.
Вадим в палату так и не зашёл. Он стоял в коридоре у окна и что-то листал в телефоне, и на обратном пути Светлана видела на экране всё тот же берег сверху.
В дверях стоял Влад с зарядкой для дедова телефона.
— Мам, хватит. Я тебя отвезу.
Галина вышла, не подобрав крышку.
Светлана подняла её, сполоснула под краном и поставила на тумбочку. Доверенность сестра забрала — но перед этим лист полминуты пролежал на кровати, и Светлана его сфотографировала.
На следующий день она распечатала снимок в аптеке на служебном принтере и завезла в поликлинику, участковому терапевту Ольге Дмитриевне.
— Это что? — спросила та.
— Это приносили отцу в больницу шестнадцатого. Он не подписал. Пусть у вас в карте полежит.
Ольга Дмитриевна прочитала, посмотрела на Светлану поверх монитора и вложила лист в карту.
— Вложу. И осмотр ему сделаем, раз такое дело. С заключением.
Замки на отцовской двери Светлана не меняла и ключи у сестры не забирала: дверь была не её. Из семейного чата никого не удаляла. Двадцатого Галина собрала чемоданы и уехала к себе — ремонт, сказала, сам себя не сделает.
Отца выписали двадцать первого. Дома он первым делом попросил с балкона свой ящик с будильниками.
В августе он поехал к нотариусу. Сам. В понедельник, когда Светлана была на смене, вызвал такси через Влада, взял паспорт и документы на квартиру.
Вечером положил на кухонный стол конверт.
— Сходи сними копию. И убери куда-нибудь, где не потеряешь.
Светлана прочитала. Завещание на неё, одна страница, реестровый номер, дата.
— Хорошо, — сказала она.
В кабинете она не была.
В конце августа Галина позвонила первый раз за месяц. Начала с того, что папу заставили, что он не понимал, что подписывает, что она это так не оставит и есть закон про недостойных наследников.
— Недостойный наследник — это через суд, и там либо уголовная статья, либо злостное уклонение от содержания, — сказала Светлана. — Уход сюда не относится.
— А обязательная доля?!
— Обязательная доля бывает у нетрудоспособных, и считают её после. Тебе сорок шесть, и в четверг ты была на маникюре.
— Знать тебя не желаю! — сказала Галина и бросила трубку.
Отца она поздравила с Днём знаний открыткой в чат. Отец попросил показать покрупнее.
В сентябре Вадима увезли с гипертоническим кризом — на ту же Воровского, только в другой корпус. Галина позвонила в четверг, в половине девятого утра, когда Светлана открывала кассу.
— Свет, ты же заведующая, ты врачей знаешь. Приезжай, сядь с нами. Ночь хотя бы одну. Мне после всего этого некому, я одна, у меня Владюша на работе, я не тяну.
Светлана поставила денежный ящик на место.
— Найми сиделку, — сказала Светлана. — Я после лета сама разбитая.
В трубке подышали и отключились.
Через два часа пришло сообщение со списком препаратов — Галина сфотографировала лист назначений. Светлана собрала пакет в свою же смену: подписала на каждой коробке дозировку маркером, вложила чек и отдала Владу у входа в аптеку. Он забрал, сказал «спасибо» и спросил, можно ли в воскресенье привезти деду его сверлилку, а то дед звонил.
Нина Захаровна через площадку доложила, что во дворе Галина рассказывает соседкам, как просидела в июле все ночи у отцовской койки и как ей теперь тяжело со здоровьем. Соседки сочувствуют. Нина Захаровна не поправляет — говорит, пусть рассказывает, ей от этого ни жарко ни холодно, а вязание она за те две ночи закончила, теперь носок ждёт пару.
Ремонт у Галины к октябрю свёлся к покрашенному балкону: деньги ушли на море и на квадрокоптер, а холодильник у них так и стоит тот же. Вадима выписали через девять дней, сиделку они брали одну ночь, дальше сидел Влад. В октябре Влад съехал от родителей — снял двушку с товарищем на Северо-Западе, деду теперь звонит по воскресеньям, к матери заезжает по средам. Вадим прислал Светлане одно сообщение: «спасибо за таблетки». Больше не писал.
Отец в октябре вернулся к будильникам, за неделю починил три соседских и один свой. Осмотр, который обещала Ольга Дмитриевна, он прошёл ещё в августе: заключение лежит у неё в карте, там же, где копия доверенности.
Вечером Светлана достала отцовскую записную книжку и вписала на первую страницу телефон сиделки. Крупными цифрами, чтобы он видел без очков.
Квартира моя! Отдай документы