Когда я повела сына в первый класс, встретила одноклассницу с внуком
Белый кроссовер мог встать за воротами, где стояли все. Мог вдоль забора — там было пусто. Но он объехал школу кругом, вернулся, аккуратно заехал колёсами на газон прямо у крыльца и два раза коротко бибикнул.
Двор обернулся. Двор — это сто восемьдесят родителей, шарики, гладиолусы и сорок первоклассников в белых рубашках.
Из машины вышла женщина в белых брюках, на каблуках, с очками на голове, хотя солнца в тот день не было вообще: с ночи моросило. Она обошла машину спереди. Открыла заднюю дверь, вывела мальчика с портфелем на колёсиках, поправила ему воротник.
На неё смотрели секунд тридцать. Потом у Смирновых улетел шарик, чей-то ребёнок влез в лужу обеими ногами, кто-то кричал в телефон, что не может подойти, у него линейка.
— Ковалёва, — сказала рядом Наташка Гуськова. — Жанка. Мать честная.
— Она.
— А чего она тут?
— Не знаю.
— Ир, у неё внук, что ли? Точно, внук. Ну а что ты хочешь, она в восемнадцать родила.
Я стояла с гладиолусами, с астрами, с Тимкой, который держал меня за руку так, будто я — единственное, что держит его на земле. И в фартуке.
Фартук я не сняла, потому что снимать было негде и некогда. Я встала в четыре — не от волнения, а потому что четыреста булочек сами себя не испекут, а раздают их сразу после линейки, и никого не волнует, что у пекаря Соколовой в этот раз собственный ребёнок первый раз идёт в школу.
— Ир, ну хоть сегодня оставила бы на Люсю, — ворчал утром Андрей, застёгивая Тимке рубашку.
— Люся одна не вытянет, у нас ещё Сосновка и Заречье.
Ответила и услышала мамины интонации. Мама работала в этой самой школьной столовой, двадцать два года у одной плиты, и на утренники не ходила, потому что в это время у неё была раздача.
— Мам, а бабочка обязательно?
— Обязательно.
— Почему?
— Потому что тётя Валя её три дня из шкафа доставала. Ты ей это скажешь?
Тимка вздохнул так, как вздыхают мужики, которым велели надеть костюм.
Гладиолусы принесла соседка Валентина, три штуки, каждый в руку толщиной.
— Ир, ты ему скажи, чтоб не махал, а то учительнице глаз выбьет. И астры вот возьми.
— Куда мне столько?
— А ты не себе. Нине Петровне отдашь, она же придёт. Она каждый год приходит и стоит у забора.
Нина Петровна — наша первая учительница. Ей семьдесят девять, работать она давно перестала, но первого сентября приходит к школе, потому что, как сама говорит, «а куда я в этот день денусь».
С Жанной мы просидели в одном классе с первого и до выпускного.
Она была королевой. У неё первой появились настоящие лосины, потом дублёнка, потом, в десятом, пейджер — единственный пейджер на всю параллель. Отец у неё работал на базе. А моя мать — в столовой той же школы, где я училась. Я была дочкой поварихи: меня знали все, мне клали вторую котлету, и от меня всегда пахло столовой.
В десятом классе на школьном вечере Жанна сказала при всех — я до сих пор помню, кто стоял справа, кто слева и что играло, играли «Тучи»:
— Ирка, отойди, а? От тебя пирожками несёт. Ты и будешь всю жизнь в фартуке стоять, как твоя мамаша.
Все засмеялись. Серёга Пахомов засмеялся громче всех, это я тоже запомнила.
Я пришла домой и полночи ревела в подушку, а мама сидела на кухне и не заходила, потому что понимала: зайдёт — будет хуже.
Всё, к чему я потом шла, я шла из-за той фразы. Лет до тридцати пяти себе в этом не признавалась.
— Ир? — Жанна подошла с той стороны, откуда её было лучше видно. — Ирка Соколова? Я тебя сразу узнала. Ты чего это в фартуке?
— Здравствуй, Жанна.
— Нет, я не в том смысле, — она засмеялась и махнула рукой. — Просто непривычно. Тебя что, сюда на кухню позвали? В столовую?
— Что-то вроде.
— Ой, ну и правильно, работа есть работа. А ты чего тут вообще? Внуки?
— Сын. Первый класс.
Жанна замерла. У неё даже очки съехали.
— Сын? Ир, а тебе сколько?
— Сорок пять. Как и тебе.
— И чего так поздно-то? Это как вообще?
— Как получилось.
Как получилось. Тимка у нас получился с четвёртой попытки, если коротко и без подробностей, которые я и врачам-то рассказывала через силу. Мне было тридцать восемь. Когда медсестра вынесла его и сказала «мамочка, принимайте», я решила, что она перепутала и обращается к кому-то за моей спиной.
— А я вот бабушка, — сказала Жанна. — Артёмка. Мы теперь тут будем жить, я вернулась.
— В смысле — вернулась?
— Насовсем. Надоела Москва: шум, пробки, ритм этот. Купила квартиру на набережной, в новом доме, из окна река. Ремонт только, мы пока временно. — Она оживилась: — А ты где сама?
— На Заводской.
— В пятиэтажке?
— В доме. Мы дом построили.
— А-а. Ну, дом — это хорошо. Хлопотно, правда. Огород, всё это.
— Огород — это хорошо.
— Ир, ты не изменилась вообще. Такая же тихая.
Потом была линейка.
Динамик хрипел, ведущая произносила «дорогие ребята» голосом диктора Левитана, у одиннадцатиклассника, который нёс первоклашку с колокольчиком, было лицо человека на повинности. «Учат в школе» включили ровно тогда, когда заморосило сильнее.
Тимка стоял третьим слева и всё время оглядывался: тут я или уже ушла. Я махала. Он кивал и через минуту оглядывался снова.
Артём оказался в том же ряду и в том же классе — первый «Б».
А потом директор, Людмила Борисовна, сказала в микрофон:
— И по традиции: после линейки всех наших первоклашек и всю началку ждут булочки. Испекла их для нас, как всегда, пекарня «Тёплый хлеб», Ирина Викторовна Соколова, бесплатно, десятый год подряд. Спасибо вам огромное.
Двор захлопал. Двор хлопал булочкам, я это прекрасно понимаю, но всё равно стояла и краснела, как девчонка, в своём фартуке с надписью.
Жанна смотрела на меня очень внимательно, будто ей дали пример и не дали условие.
В классе началась та часть первого сентября, из-за которой потом три дня болит голова.
— Так, мамочки-папочки, — сказала Алина Сергеевна, молоденькая, лет двадцати пяти, с голосом, который к декабрю сядет. — Рабочие тетради, кулер, вода, жалюзи. Родительский комитет посчитал: три тысячи пятьсот с человека.
— А почему жалюзи? — спросил папа в спортивном.
— Окна на юг, дети слепнут.
— Шторы дешевле.
— Шторы пожарные не согласуют.
И тут поднялась Жанна.
— Можно я скажу? Я новенькая, я Артёма бабушка. Давайте сразу нормально всё организуем. Первое: фотограф. Нужен профессионал, а не Вася с мыльницей. У меня есть человек, три тысячи с ребёнка, зато альбом на всю жизнь.
Класс молчал.
— Второе: стол. Первое сентября — это же событие. Чай, пирожные, красиво накрыть прямо в классе.
— У нас есть булочки, — сказала Алина Сергеевна.
— Булочки — это хорошо, но это же… — Жанна поискала слово. — Простенько.
Я стояла у окна и молчала. Молчать я умею, меня этому мама научила: «Ирка, если тебе есть что ответить — тем более молчи, потом пригодится».
— Давайте так, — вмешалась председатель родкома Оксана. — Сегодня сдаём на тетради, воду и жалюзи. Про фотографа отдельно.
Начали сдавать. Кто наличными, кто переводом.
Жанна достала телефон двумя пальцами, красиво. Долго переводила. Посмотрела на экран.
— Связь у вас в школе плохая.
— Связь нормальная, — сказала Оксана. — У меня от всех пришло.
— Значит, банк тупит. Я вечером скину.
— Хорошо.
Она сунула телефон в сумку резким движением. Так суют, когда на экране написано ровно то, чего там быть не должно. У меня в штате двадцать два человека, я знаю, как выглядит человек, у которого до аванса четыре дня, а на карте сто девяносто рублей.
Вечером я перевела Оксане ещё три пятьсот и попросила никому не говорить. Не из великодушия. Просто ребёнок ни при чём, а разговоры «а Ковалёвы не сдали» начинаются на второй день и тянутся до одиннадцатого класса.
Во дворе после всего собралась кучка: Наташка, Серёга Пахомов, ещё двое наших. У нас в райцентре куда ни плюнь — одноклассник.
— Жанк, ты насовсем? — допытывался Серёга.
— Насовсем.
— А в Москве чего?
— А что Москва? Я там всё взяла, что хотела. Зять в строительстве, дочь умница, Алиса. Она сейчас на объекте, поэтому Артёмку я пока с собой забрала.
— Так насовсем или пока?
— Серёж, какая разница. Ты машину мою видел? Полный привод. Мне ваша грязь вообще не проблема.
— Хорошая машина, — согласился Серёга. Он автослесарь, ему интересно. — Твоя?
— В смысле?
— Ну, взял и ездишь? Или платишь?
— В кредит, как все нормальные люди. Пять лет.
— И сколько в месяц?
— Нормально сколько.
— Семьдесят?
— Семьдесят четыре, — сказала Жанна. — И что? Зато я в приличной машине, а не как некоторые.
Некоторые — это, видимо, весь двор, потому что там стояли «Лады», две «Нивы» и наша хлебовозка.
Потом она сказала, что Артёма надо срочно перевести в первый «А», там Ольга Ивановна, сильный педагог, а в «Б» — девочка после института.
— Списки в апреле сформировали, — сказала Наташка. — Ты в августе приехала.
— Наташ, ну ты как ребёнок. Я позвоню кому надо, и всё решится. У меня везде люди.
Она отошла и правда кому-то позвонила. Громко, называя имена. Вернулась чуть менее уверенная.
— В понедельник перезвонят.
Не перезвонили. Я это знаю точно, потому что к ноябрю Артём с Тимкой уже сидели в первом «Б» за одной партой и таскали друг у друга ластики.
А потом Жанна пошла к машине и не уехала.
Газон, на который она так эффектно заехала, к обеду раскис. Она села, завела, дала газу — и машина поехала не вперёд, а вниз, задним колесом в ливнёвый лоток. Решётку с него сняли ещё в позапрошлом году и сдали, новую всё обещают.
Двор обернулся второй раз за день.
— Полный привод тут ни при чём! — сказала Жанна, выходя. — Тут яма!
— Тут газон, — сказал Серёга. — На него ставить нельзя, там табличка.
— Где табличка?
— За твоей машиной.
Я позвонила Андрею. Через семь минут во двор вкатилась наша «газель» с надписью «Тёплый хлеб» на боку и ржавчиной над правым крылом — руки не доходят. Андрей вылез, посмотрел, достал трос.
— Женщина, вы за руль сядьте. Я потяну.
— Она у вас потянет? Там вес.
— Она хлеб в Сосновку по грязи возит, — сказал Андрей. — Потянет.
Вытащил с первого раза. Двор поаплодировал — негромко, но поаплодировал.
И тут Серёга Пахомов, тот самый, который тогда смеялся громче всех, сказал — не зло, а как-то растерянно:
— Жанк. А помнишь, ты Ирке в десятом сказала, что она всю жизнь в фартуке проходит?
— Не помню, — быстро ответила Жанна.
— А я помню. — Он почесал шею. — Она и ходит в фартуке. Только фартук её. И пекарня её. И хлеб мы твой едим, у нас в семье другой не берут. И тебя сейчас её машина из грязи вытащила.
Стало тихо.
— Серёж, — сказала я. — Не надо.
— А я что? Я ничего. Вспомнил просто.
Тридцать лет я думала, что хочу это услышать. Услышала — и внутри ничего не грохнуло. Просто стало тихо и как-то пусто.
Жанна отряхнула брюки и подошла ко мне.
— Ир, я тебе хотела сказать. Посмотрела на тебя сегодня и думаю: ну сколько можно.
— В смысле?
— В смысле ты же способная всегда была. Печёшь вон. Но это же не бизнес, это самозанятость какая-то, извини.
— У меня ООО и двадцать два человека в штате.
— Тем более! Тебе расти надо. У меня выходы на сети, я тебя на область выведу. Вложусь, если надо. И будешь ходить не в фартуке, а в костюме, как человек.
— Спасибо. Не надо.
— Ир, ну ты подумай хоть.
— Я подумала, — сказала я. — Одиннадцать лет. Двадцать два человека. Три точки: на Советской, на автостанции и в Заречье. Четыре деревни возим — Заречье, Плотниково, Малые Дворики, Сосновку. В Сосновке магазина нет вообще, там сорок один житель, из них тридцать четыре пенсионера. Кредит на печь брала на пять лет, закрыла за три с половиной. В школу вожу пятьсот булок каждый вторник по себестоимости. Всё, больше рассказывать нечего.
— И сколько ты с этого имеешь?
— По-разному.
— Вот. Вот именно. А могла бы нормально.
— Могла бы.
— Так в чём дело?
— Ни в чём. Мне нормально.
И тут у меня зазвонил телефон. Я посмотрела на экран и чуть его не уронила.
— Да, Зинаида Егоровна… Да, на линейке. Видела, видела, красивый, в белой рубашке… Нет, не забыла. После двух заеду. И этот куплю, и второй. Нет, у вас ещё дня на три осталось, я по коробочке смотрела… Ага. Всё, до двух.
Я убрала телефон. Жанна стояла с очень странным лицом.
— Это моя мама сейчас была?
— Твоя.
— Она тебе звонит?
— Она мне шесть лет звонит.
— В каком смысле — шесть лет?
Мне очень не хотелось этого разговора, тем более при Наташке и Серёге. Но раз уж.
— Жанна. Твоя мама живёт на Луговой, в доме с зелёной калиткой. Мы туда хлеб возим три раза в неделю, там дальше Плотниково, нам по пути. Шесть лет назад она вышла к машине и попросила водителя занести пакет, у неё спина. Ну и пошло: хлеб, молоко, творог. Потом лекарства. Потом она позвонила зимой, ночью, давление двести, а бригада одна на район и уехала в Плотниково. Я сама поехала. С тех пор вожу её в Курганово по врачам, шестьдесят километров туда, шестьдесят обратно, обычно по четвергам, у нас в четверг машина посвободнее. Кардиолога в нашей больнице нет третий год.
— Подожди. Она мне говорила, к ней соцработник ходит.
— Нет у неё соцработника. Она сама отказалась, ей неудобно было, что чужой человек по дому ходит.
— Она мне каждую неделю звонит и говорит, что всё хорошо!
— Ну да. А что она тебе скажет?
Жанна открыла рот и закрыла.
— Слушай, я деньги отдам, — заговорила она быстро. — Ты скажи сколько, я всё, до копейки.
— Не надо денег.
— Как это не надо? Я не люблю быть должной!
— Ты и не должна. Не мне.
Из-за угла школы прибежал Артём с шариком.
— Баб Жанн, а мы к прабабушке пойдём? Она сказала, суп сварит и я котёнка покормлю.
— Пойдём, Артёмушка.
— А мы теперь всегда у прабабушки жить будем?
— Мы временно, — очень чётко сказала Жанна. — Пока ремонт.
— А ты вчера говорила, что нам квартиру всё равно не купить. Я слышал.
Жанна поправила ему воротник и не подняла глаз.
— Ир, ты не думай. У меня просто период. Алиса развелась, у неё там всё сложно, она в Москве, а ребёнка куда? Я хоть при деле. Мама, конечно… С мамой тяжело, у неё характер. Ты не представляешь, какой характер.
— Представляю, — сказала я. — Я её шесть лет вожу.
Мы бы, наверное, так и разошлись, но подошла Нина Петровна — в плаще, в берете, с палочкой.
— Жанночка. Здравствуй, деточка. Я тебя ещё от машины узнала.
— Нина Петровна! — Жанна сразу выпрямилась, будто вернулась в свой пятый класс. — Как я рада! Вы совсем не изменились!
— Изменилась, изменилась. — Старуха махнула рукой. — Жанночка, ты вот встала сегодня посреди двора и стоишь, чтобы все смотрели. Ты и в пятом так вставала. У меня одна у доски отвечала лицом к классу, а не к доске.
— Ну, Нина Петровна…
— Так вот, деточка, — сказала она тихо, без всякого зла, как про погоду. — Никто не смотрит. Все на детей смотрят. Первое сентября вообще не про нас.
И пошла к воротам.
— Жанна, — сказала я, когда она уже собралась садиться. — Тебе не передо мной надо что-то доказывать. И не перед двором.
— А перед кем? — огрызнулась она.
— В четверг в девять сорок у твоей мамы талон в Курганово, к кардиологу. Я его в июле брала, там запись на два месяца. Съезди с ней сама. Она обрадуется, ты даже не представляешь как.
— Конечно съезжу. О чём разговор. Я теперь всё сама, ты выдохни.
— Хорошо.
— Ир. — Она помолчала. — Ты извини за фартук. Ну, за сегодня. И за то.
— Да ладно.
— Нет, ты скажи, что простила.
— Жанна, мне сорок пять лет, у меня утром замес, а вечером Тимка с прописями. Я на тебя тридцать лет вслух не обижалась и теперь не начну. И прощать вслух не буду. Ты уж как-нибудь сама с этим.
Она кивнула, села и уехала. Аккуратно, по асфальту, объезжая газон.
Вечером мы сидели на кухне. Тимку уложили со второго захода: он всё вспоминал, кто где сидит и у кого какой пенал.
— Ну и как тебе первый класс? — спросил Андрей.
— Дорого.
— Это понятно. Я про другое.
— А про другое не знаю. Я сегодня целый день как будто в двух местах была. Одной ногой в десятом классе.
— Из-за этой?
— Из-за этой.
Андрей мешал ложкой чай, хотя сахар не кладёт лет двадцать. Он всегда так делает, когда думает.
— Ир, а чего ты ей не сказала-то?
— Что?
— Ну всё. Что она тебя тогда при всех унизила. Что ты из-за этого пахала как проклятая. Что мать её ты возишь. Стояла бы и слушала.
— Зачем?
— Как зачем. Чтобы поняла.
— Андрюш. Человек, который тридцать лет назад так сказал, сегодня заехал на газон, чтобы посмотрели. Он ничего не понял и не поймёт. Ему объяснять — как в дырявое ведро воду носить: и воды жалко, и ведру всё равно.
— Ну да, — согласился он. — Но приятно бы было.
— Приятно бы было, — не стала я врать. — Полминуты приятно, а потом два года стыдно.
Он засмеялся.
— Слушай, а булку-то она взяла?
— Две. Внуку и себе.
В дверь просунулся Тимка, босиком, с одеялом на плече.
— Мам. А Артём сказал, его бабушка на нашей машине ехала.
— На тросе. Мы её вытащили.
— А зачем? Она же вредная. Артём говорит, вредная.
Я села на корточки и подтянула ему одеяло.
— Вытаскивают не потому, что человек хороший. Вытаскивают потому, что человек в яме.
— Понял, — сказал он и зевнул. — А завтра в школу?
— В школу.
— Каждый день?!
В четверг я, как всегда, выехала на Луговую в полдевятого.
Зинаида Егоровна ждала у зелёной калитки в пальто, с матерчатой сумочкой, где у неё карточка, паспорт и завёрнутые в фольгу бутерброды. Бутерброды она всегда суёт мне, я всегда отказываюсь, а потом всё равно ем.
— Ирочка, а Жанночка не смогла, — сказала она виновато и посмотрела на меня так, будто это она передо мной провинилась. — У неё дела в городе. Вечером обязательно приедет.
— Ничего, Зинаида Егоровна. Садитесь. Я печку включила, сейчас нагреется.
— Она хорошая у меня, ты не думай.
— Я и не думаю.
— Она просто устала очень.
— Все устали. Пристегнитесь.
Ей восемьдесят. По дороге она рассказывала, что Артём научился завязывать шнурки, что кот наконец стал есть сухой корм и что на Луговой опять отключали воду. Я слушала и думала про печь, которая гудит третью неделю, и про Люсю, у которой отпуск.
А ещё вспомнила, как позапрошлой зимой нас занесло по самую крышу и трактор в пять утра пригнал Витька из Плотниково. Бесплатно. И как Наташка полночи сидела у нас, когда Тимка задыхался, а «скорая» опять была одна на район.
В ноябре Жанна пришла в пекарню на Советской. Не за хлебом.
— Ир, у тебя на автостанции продавец нужен?
— Нужен.
— Сколько?
— Сорок пять и процент с выручки. Смены по двенадцать часов, два через два. Оформление белое, отпуск, всё как положено.
— А ты меня возьмёшь?
— Возьму. Люся в декрет ушла, ставить некого.
Она молчала.
— Это не из-за того, — сказала я. — Просто некого.
— Я поняла.
Теперь она стоит за прилавком на автостанции. В фартуке, в том самом, с надписью «Тёплый хлеб». Покупателям, которые её узнают, говорит, что временно, пока не решит с квартирой.
Про фотографа она до сих пор вспоминает на каждом родительском собрании. Три тысячи с ребёнка, зато альбом на всю жизнь.
А по четвергам за Зинаидой Егоровной заезжаю я. У Жанны в четверг смена.
— Я со своим развязалась, а твой у тебя на шее сидит