— Сорок два рубля семьдесят копеек.
Валера сидел за столом с калькулятором и чеком из «Пятёрочки». Чек был длинный, почти до пола, если его отпустить. Валера держал его двумя пальцами, как справку из поликлиники, и водил по строчкам карандашом.
— Это что? — спросила Тамара.
— Это твой кефир. Вычитаю из общей суммы. Я кефир не пью, справедливо?
— Валера, кефир стоит восемьдесят девять рублей.
— Восемьдесят пять сорок, по акции. Я и говорю — сорок два семьдесят это половина, которую я тебе не должен. То есть я её вычитаю из своей доли, а тебе плюсую. Смотри, всё честно.
Тамара смотрела. Ей было пятьдесят три года, она работала старшей медсестрой в поликлинике на Гагарина, у неё было двадцать девять лет стажа, взрослая дочь, внук трёх лет и второй муж, который сидел на её табуретке и вычитал из неё кефир.
— А хлеб?
— Хлеб общий. Хлеб пополам.
— Валера. Ты съедаешь батон за день. Я беру два кусочка к творогу.
— Хлеб — базовый продукт, — сказал Валера и посмотрел на неё так, как смотрит человек, которому приходится объяснять очевидное второй раз. — Базовые продукты делятся пополам. Это принцип. Мы же не будем считать, кто сколько укусил?
Именно это они и делали уже девятый месяц. Но, видимо, только в одну сторону.
Таблица
Таблица жила у Валеры в телефоне. Обычная табличка, он её сам сделал, гордился. Столбик «дата», столбик «наименование», столбик «сумма», столбик «кто платил», столбик «сальдо».
Слово «сальдо» Валера произносил с удовольствием. Он работал снабженцем на заводе металлоконструкций и любил, когда бумаги сходятся.
Раз в неделю приходил скриншот. Вечером, в воскресенье, чтобы «закрыть период». Тамара открывала, смотрела и понимала, что за неделю задолжала мужу то шестьсот рублей, то восемьсот. Ни разу не было наоборот. Ни одного раза за девять месяцев.
— Валера, тут написано «туалетная бумага — 249, пополам».
— Ну а как? Ты же ей пользуешься.
— Я пользуюсь. И ты пользуешься. Причём ты, извини, там живёшь.
— Тамара, не опускайся до низкого. Я говорю про принцип. Расход общий — делится общий. Шампунь ваш женский — это твоё личное, я его не касаюсь.
— Ты им голову моешь. Я видела.
— Один раз. Своего не было. — Он помолчал. — Хорошо, зафиксируй за мной сорок рублей, если тебе так важно.
Он даже не издевался. Он искренне считал, что вот сейчас поступил великодушно.
В холодильнике были полки. Верхняя — его: колбаса, сыр, сосиски, майонез, банка с чем-то маринованным, которую он открывал по вечерам. Средняя — общая: яйца, масло, тот самый спорный хлеб. Нижняя — её: творог, огурцы, пачка кефира с надписью маркером «Т.» Надпись сделал Валера. Сказал — чтобы не путаться.
Путаться было не с кем. Их в квартире двое.
Арифметика
Тамара за свою жизнь научилась считать быстро, потому что ампулы и таблетки считать надо точно. И она посчитала.
Валера завтракал так: четыре яйца, полбатона, сыр, сосиски, кофе с молоком. Обед на работе он брал с собой — контейнер размером с обувную коробку. Ужинал дважды: сразу, как пришёл, и в десять вечера «чуть-чуть». «Чуть-чуть» — это макароны с тушёнкой и три куска хлеба.
Кастрюля супа на пять литров уходила за два дня. Тамаре из этой кастрюли доставалась одна тарелка, потому что вечером она есть не любила, а в обед её кормили в поликлинике.
Она ела: утром творог с ложкой варенья, днём столовая, вечером чай, яблоко, иногда бутерброд.
Продукты в месяц выходили тысяч на тридцать два. Пополам — по шестнадцать.
Тамара считала долго, с бумажкой, потому что не хотела наврать. Вышло, что её реальная еда — тысяч шесть. Максимум семь.
Десять тысяч в месяц она дарила мужу за возможность жить по принципу.
Девять месяцев. Девяносто тысяч.
На девяносто тысяч можно было поменять входную дверь, которую она третий год собиралась поменять, но откладывала, потому что «сейчас не до этого».
Что общее, а что личное
Бензин был общим.
— Тамара, машина нас обоих обслуживает. Я тебя в поликлинику вожу.
— Ты меня вёз четыре раза за зиму. Я на троллейбусе езжу.
— Так это твой выбор. Я предлагаю. Значит, потенциально машина общая.
Слово «потенциально» в её жизни появилось вместе с Валерой.
Её проездной — две тысячи с чем-то в месяц — был личным расходом. Сто процентов её. Потому что «ты одна ездишь».
Его пиво по пятницам с Толиком из соседнего подъезда — не в таблице вообще. Тамара спросила однажды.
— Это мелочь, — сказал Валера. — Личные траты до тысячи я не считаю, это мелочная жизнь, я так не живу.
— А мой шампунь за четыреста двадцать?
— Это расход. Расход надо фиксировать.
Разница между «мелочью» и «расходом» определялась по одному признаку, и Тамара его вычислила без калькулятора.
Принцип
У Валеры была легенда. Он рассказывал её при любом удобном случае, и Тамара знала текст наизусть.
— Меня первая жена обобрала как липку. Всё на себя переписала, всё вытянула, я из квартиры вышел в одних тапках. Я такой человек — я доверчивый. Поэтому у нас с тобой будет по-честному, Томочка. Равноправие. Я не подкаблучник, чтобы жену содержать, и объедать тебя я тоже не буду. Ты женщина самостоятельная, работающая. Всё пополам.
Тамара первые месяцы даже кивала. Ей это нравилось. Первый муж, Витя, пил, и все восемнадцать лет она тащила дом одна, и когда Валера в первый раз сказал «давай складываться поровну», она подумала — надо же. Взрослый мужик. С понятиями.
Понятия обнаружились позже. Ближе к весне.
Дочь
Оксане было двадцать восемь. Она работала в банке, говорила словами «финансовая гигиена» и «зона ответственности», и была искренне, до чистоты в глазах, уверена, что её мать наконец нормально устроилась.
— Мам, ну это же взрослая позиция! Вы партнёры. Вот у нас с Димой тоже всё раздельно, и никаких скандалов.
— Оксана, у вас с Димой две зарплаты примерно одинаковые и вы вместе едите примерно одинаково.
— Так и у вас!
— У нас, — Тамара поставила чашку, — Валера сегодня съел литр супа, шесть пельменей из моей пачки, и записал мне половину за хлеб.
— Ну шесть пельменей, мама. Шесть пельменей! Ты сама себя слышишь? Вы взрослые люди, а ты пельмени считаешь.
— Я считаю потому, что он считает.
— Он не считает, он ведёт учёт. Это разные вещи. Учёт — это нормально. Это, мам, современно. У вас просто выросло поколение, где мужик приносит зарплату и кидает её на стол, а женщина потом трясётся и клянчит. Хочешь так? Обратно хочешь?
Тамара молчала. В её жизни был муж Витя, который зарплату не кидал, а пропивал, и слово «клянчить» она знала не по теории.
— Валера меня уважает как личность, — сказала она с ровной интонацией. — Он даже мой кефир маркером подписал, чтобы не перепутать. С кем — непонятно, но подписал.
— Мама, это юмор такой?
— Это факт.
Оксана вздохнула, как вздыхают над людьми, которые не умеют пользоваться приложениями.
Первый
Тамара заболела в марте. Простое дело, температура, три дня дома, на четвёртый уже ходила. Валера в аптеку съездил, купил, что она попросила, ещё и градусник новый взял, потому что старый врал.
Она даже растрогалась.
На пятый день он положил перед ней чек.
— Тут тысяча девятьсот шестьдесят. Я тебе отдельной строкой не писал, чтобы ты не переживала. Но давай зафиксируем.
— Валера. Это моё лекарство. Мне.
— Так я и говорю — твоё. Значит, твой расход. Я же не прошу пополам, я прошу целиком. Я тебе съездил, бензин не считаю. — Он поднял руки, показывая, какой он щедрый. — Бензин с меня.
Она заплатила. Перевела с карты, потому что он не любил наличные, наличные «не фиксируются».
Второй
В апреле внуку Мишке исполнилось три года. Тамара выбрала подарок — большой конструктор, из тех, что собираются в машину, три тысячи двести.
Валера увидел коробку в прихожей.
— Ого. Богато.
— Внуку.
— Ну так давай пополам. Я же тоже дед получаюсь. Вроде.
Тамара повернулась очень медленно.
— Ты ему не дед. Ты Оксане не отец. Ты его видел четыре раза.
— Пять. Я считаю. — Он не обиделся. — Я к тому, что подарок будет от нас двоих. На открытке напишем «от бабушки и дедушки Валеры». Логично же — вклад пополам.
— Валера, ты хочешь заплатить тысячу шестьсот, чтобы твоё имя было на открытке?
— Я хочу, чтобы было по-честному, — сказал он. — Мне вот всё равно, как ты это назовёшь.
Он перевёл. Тысячу шестьсот. И действительно попросил написать на открытке.
Третий
В мае он пришёл с сервиса, положил на стол бумагу и сел.
— Восемнадцать четыреста. Колодки, диски, масло. Пополам — по девять двести.
— Это твоя машина.
— Ты на ней ездишь.
— Я на ней ездила в марте, когда болела. Один раз. Туда и обратно.
— Значит, машина в обороте семьи. — Слово «оборот» тоже было из его лексикона. — Тома, ты пойми, я же не наглею. Я мог бы всю страховку тебе в половину поставить, я не ставлю. Страховку я тяну сам, это моя зона.
— Ты говорил, страховка двенадцать тысяч.
— Ну.
— То есть ты тянешь сам двенадцать, а я тебе за ремонт девять. И это ты мне уступил.
— Именно, — сказал Валера с абсолютно спокойным лицом.
И вот тут Тамара впервые почувствовала не злость, а какое-то весёлое ледяное любопытство. Как бывает, когда человек при тебе делает такое, во что ты бы не поверила по рассказу.
Она заплатила и это. Последний раз.
Точка
День рождения был двенадцатого июня. Пятьдесят четыре, не круглый, отмечать она не собиралась.
Предложил Валера.
— Ну ты что, Тома. Надо посидеть. Родню позовём, я скажу речь. Я речи люблю говорить.
Он правда любил. Он и на Оксаниной свадьбе вставал дважды, хотя его никто не просил.
Позвали: Оксану с Димой и Мишкой, сестру Тамары Люсю с мужем Геной, Валеркиного брата Сашу с женой Иркой, и тётку его Нину Петровну, которая ела мало, а говорила много.
Тамара два дня стояла у плиты. Валера один раз съездил в магазин по списку и один раз сказал «а давай ещё селёдку». Селёдку покупала она.
Посидели хорошо. Валера сказал речь, две. Гости хвалили холодец и Тамарину курицу с чесноком, Мишка уронил салат, Нина Петровна рассказала, как в семьдесят четвёртом году ей дали путёвку в Ессентуки.
А в час ночи, когда всех проводили и в раковине стояла гора, Валера сел за стол, достал телефон и стал считать.
— Так. Продукты — одиннадцать шестьсот. Торт — две восемьсот. Напитки — три двести. Итого семнадцать шестьсот. Пополам — восемь восемьсот. Я тебе за селёдку зачту, ты её сама брала, минус четыреста тридцать. Округляем — восемь триста семьдесят.
Тамара стояла с полотенцем в руках.
— Это мой день рождения.
— Ну и? Гости-то общие.
— Гости твои приходили тебя слушать. Я готовила два дня. Я мыла посуду. Я покупала. И теперь я должна тебе восемь триста семьдесят за то, что мне исполнилось пятьдесят четыре года.
— Тома, я не понимаю претензии. — Он поднял на неё глаза, и в них не было ни капли лукавства, вот что было самое поразительное. — Я же не считаю твою готовку. Готовка бесплатно. Я про деньги.
— Ага, — сказала Тамара. — Про деньги.
Она положила полотенце и села напротив него.
— Хорошо. Давай про деньги.
По его же правилам
Она не кричала. Она взяла его же карандаш, его же бумажку и села за его же стол.
— Значит, так, Валера. Раз у нас учёт — будет учёт полный. Продукты с сегодняшнего дня раздельные. Я покупаю себе, ты себе. Хлеб себе покупаешь сам, потому что ты его ешь батон в день, а я двести граммов в неделю. Считать будем по граммам, если хочешь, у меня на работе весы есть, я принесу.
— Ты сейчас в истерике.
— Я в расчётах. — Она написала строчку. — Дальше. Кухня. Я готовлю на двоих девять месяцев. Это труд. Час моего времени в поликлинике стоит примерно триста рублей, я старшая медсестра, у меня ставка. Готовка и уборка — два часа в день. Шестьсот рублей в день. В месяц восемнадцать. Или ты платишь половину, девять тысяч, или готовишь себе сам и моешь за собой сам. Выбирай, я не настаиваю.
— Это бред.
— Это принцип. Твой. — Она перевернула лист. — Дальше. Квартира. Квартира моя, куплена до тебя, ты в ней живёшь девять месяцев. Однокомнатная, тридцать четыре метра. Аренда такой у нас по району — двадцать две тысячи. Твоя половина — одиннадцать. Я с тебя не брала ни рубля, а коммуналку мы делим пополам, хотя воду ты льёшь так, что счётчик греется.
Валера открыл рот.
— Ты чего, с меня квартплату будешь брать? С мужа?
— А ты с жены будешь брать за её собственный день рождения? — Тамара пожала плечами. — Валера, я просто продолжила твою таблицу. Ты половину строк не заполнил. Я дозаполнила.
— Это не то же самое!
— Почему?
Он молчал секунд десять. Потом сказал:
— Потому что.
— Вот это самый честный ответ за девять месяцев, — сказала Тамара.
Он ушёл спать. Она домыла посуду.
Дочь обижается
Оксана приехала через неделю. Ей уже позвонили — Валера позвонил, сам, и жаловался двадцать минут по громкой связи, Дима слышал.
— Мама, ну как так можно! Ты выставила мужу счёт за жильё! Ты понимаешь, как это унизительно для мужчины?
— А мне счёт за туалетную бумагу — это возвышающе?
— Мама, перестань! Это мелочность! Ты сейчас ведёшь себя как… как склочница. Ты его уничтожаешь. Он мне говорит — Оксана, я жил с человеком, а человек мне рыночную стоимость квадратного метра называет.
— Он мне девять месяцев называл стоимость батона.
— Это учёт!
— А у меня склочность. Понятно. — Тамара кивнула. — Оксана, скажи одно. Сколько, по-твоему, я в месяц ем?
— Ну… не знаю. Как все.
— Шесть тысяч. Я посчитала, у меня бумажка есть. А плачу шестнадцать. Разницу — десять тысяч в месяц — я отдаю мужчине, который называет это равноправием. За девять месяцев девяносто тысяч. Это входная дверь, Оксана. У меня дверь из девяносто третьего года, её ножом открыть можно.
Оксана встала.
— Ты всё переворачиваешь. Он хотя бы честный. Он открыто говорит, что и сколько. А ты сейчас начала мстить по-женски, через кухню и квадратные метры. Я не буду в этом участвовать. Валера прав.
— В чём именно?
— В принципе! — сказала Оксана и ушла, забрав Мишку и не допив чай.
Тамара убрала её чашку в раковину. Потом достала бумажку и дописала строчку: «Оксана. Чай. Бесплатно».
Просто чтобы посмеяться. Никому не показывала.
Ирка
Валера две недели демонстративно готовил себе сам. Получалось у него громко и невкусно, пригорало, он оставлял кастрюли с водой отмокать до утра и сообщал, что ему так даже лучше, свобода.
Продукты он теперь покупал только свои, и Тамара впервые за девять месяцев увидела, сколько это. Он приносил по два больших пакета трижды в неделю.
А потом позвонила Ирка. Жена Валеркиного брата Саши.
Ирка была из тех женщин, которые звонят с одним вопросом, а уходят через сорок минут, узнав всё про всех.
— Тома, слушай. А ты в курсе, что Валерка Сашке денег в долг предлагал?
— Кто кому?
— Валерка Сашке. У нас машина сдохла, мы искали, Сашка ему пожаловался, а Валерка говорит — могу подкинуть двести, только под расписку, по-родственному, без процентов. Я и говорю Сашке — а откуда у него двести, он же вечно на мели, он же Томе жалуется, что его первая жена обчистила.
Тамара очень аккуратно села.
— Ирка. Повтори, пожалуйста.
— Двести тысяч. У него счёт есть, накопительный. Он Сашке сам показывал в телефоне, хвастался, что копит с прошлой осени и проценты идут. Я думала, вы вместе копите. На дверь там или на что.
Прошлая осень. Это как раз когда они начали «складываться поровну».
— А про первую жену он что говорил?
— Ой, — сказала Ирка, — вот это ты у Сашки спроси лично, я в чужое не лезу. Но история там другая, Тома. Совсем другая. Сашка тебе расскажет, он честный, он просто не думал, что ты не знаешь.
Суббота
Суббота была назначена заранее — Нина Петровна отмечала восемьдесят лет, собирались у неё, всей роднёй, потому что тётка жила одна и раз в год имела право.
Пришли все. Саша с Иркой, Оксана с Димой и Мишкой, Люся с Геной, Валера в новой рубашке, готовый говорить речь.
Тамара сидела тихо. Она вообще последние дни была тихая, и Валера это принял за то, что перегорело.
Речь он сказал. Про то, что Нина Петровна — опора рода, про то, что раньше люди жили честно и друг друга не объедали, и что вот он, Валера, такой же — прямой, открытый, живёт по принципу, и ему стыдиться нечего.
— Валер, — сказал Саша через стол, без всякого умысла, просто с набитым ртом. — Слушай, а ты мне двести-то ещё дашь взаймы? Мы машину нашли, надо докинуть.
Стало тихо. Не драматически, а буднично — просто все жевать перестали, потому что интересно.
— Какие двести, — сказал Валера. — Я тебе ничего не говорил.
— Ты мне в мае говорил. Ты мне счёт показывал. Двести восемь там было, ты ещё сказал — до трёхсот дотяну и куплю что-нибудь стоящее.
Оксана посмотрела на Валеру. Потом на мать.
— Валерий Николаевич, — сказала она очень банковским голосом. — У вас есть накопительный счёт на двести тысяч?
— Это мои личные средства, — сказал Валера. — Я имею право. У нас раздельный бюджет.
— С прошлой осени? — уточнила Тамара.
— Ну и что?
— Ничего. Просто с прошлой осени я тебе отдавала по десять тысяч в месяц сверх того, что ем. Девяносто. Остальное ты, значит, со своей зарплаты. Молодец, откладываешь.
— Ты опять считаешь!
— Я старшая медсестра, Валера. Я считаю хорошо.
Люся отложила вилку. Гена крякнул. Нина Петровна, которая слышала через одно слово, громко спросила, кто кому должен двести.
И тут Ирка, которая всю жизнь ждала такого момента, сказала:
— Саш, ну расскажи уже про первую жену. Чего ты.
Саша посмотрел на брата. Потом на Тамару. Потом выбрал Тамару.
— Тома. Я думал, ты знаешь. Валерку никто не обирал. Он Лариске сам всё оставил, потому что у него долг был — он на свой этот бизнес с профнастилом кредит брал, без её ведома, три года платил, прогорел. Кредит остался на нём одном, потому что он его сам брал, на себя. Юрист ей тогда так и сказал: раз брал сам и не на семью, то это его личный долг, она не отвечает. Лариска ему сказала — забирай свой долг и иди. Он и ушёл. В тапках, да. Но с долгом своим, а не обобранный.
— И долг он выплатил? — спросила Тамара.
— Год назад закрыл. Как раз перед вами.
Тамара помолчала.
— То есть ты пришёл ко мне, — сказала она Валере, — с закрытым долгом, чистый, с зарплатой в сто десять тысяч, и сказал мне: Томочка, меня обобрали, давай пополам, я не подкаблучник. И девять месяцев вычитал у меня кефир.
— Сто десять? — переспросила Оксана. — Мама, он тебе сколько говорил?
— Шестьдесят восемь.
Валера встал.
— Я вообще-то в гостях. Тётя Нина, извините, я пойду.
— Сядь, — сказала Нина Петровна. — У меня юбилей.
Он сел. Это, наверное, было самое сильное, что случилось за столом.
Оксана
Оксана вышла на лестницу, и Тамара за ней. Оксана стояла и держала себя за локти, и лицо у неё было злое.
— Мам.
— Что.
— Сто десять и шестьдесят восемь. Он врал про зарплату. Это не «раздельный бюджет», это… — Она подыскивала банковское слово и не нашла. — Это он с тебя доил. По схеме. Он же мне лекции читал, мам! Он мне говорил про партнёрство! Он мне говорил, что ты не доросла!
— Не доросла, да.
— А я тебе сказала, что ты склочница.
— Сказала.
— Прости. — Оксана вытерла лицо ладонью, быстро, злясь на саму себя. — Мам, я правда думала, что это нормально. У меня с Димой так, и это работает, и я подумала… Господи, я на него смотрела и думала — какой правильный мужик. А он тебе счёт за твой день рождения выставил, и я его защищала. Я ЕГО защищала.
— Оксана.
— Нет, подожди. Я ему сейчас всё скажу. Я ему про его сальдо скажу так, что он…
— Оксана. Не надо.
Тамара наклонилась к дочери и сказала ей на ухо, совсем негромко, чтобы никто на площадке не услышал:
— Я же говорила.
Больше она это не повторяла. Ни в тот вечер, ни потом.
Понедельник
В понедельник Тамара вызвала мастера мерить проём. Дверь выбрала железную, с двумя контурами, восемьдесят четыре тысячи с установкой, ставят через неделю.
Валера стоял в коридоре и смотрел, как мастер водит рулеткой.
— Ты за это из своих?
— Из своих.
— А мне половину не предлагаешь? Я же тоже тут живу.
Тамара повернулась и посмотрела на него долго-долго.
— Валера. Вот сейчас — ты пошутил или всерьёз?
Он подумал.
— Ну а чего. Дверь-то общая.
— Нет, — сказала Тамара. — Дверь моя. Полностью. И, знаешь, замок я тоже поставлю свой.
Мастер записал размеры и спросил, куда выставлять счёт.
— На меня, — сказала Тамара. — Одним человеком.
– Наши родственники обидятся, если ты их не пригласишь, – заявила свекровь Алисе