Антоновке тридцать три года.
Нина Фёдоровна знает это точно, потому что сажали её весной девяносто третьего, в мае, когда Оксанке было три, а Артёма ещё и в планах не было. Николай привёз саженец с рынка, замотанный в мокрую тряпку, сказал — двухлетка, продавец обещал яблоки через пять лет. Яблоки пошли через семь. Первый год — три штуки, кислые, и то Оксанка их съела прямо под деревом, не дождавшись, пока помоют.
Участок дали Николаю на заводе в девяностом. Шесть соток в садоводстве «Заречное», сорок минут автобусом от вокзала и потом ещё двадцать пешком, если никто не подвезёт. Тогда все брали, никто не отказывался, и все копали.
Теперь на этих шести сотках:
Смородина «Пигмей», пять кустов, самая сладкая, какую она пробовала, и никто из соседей не верит, что это смородина, а не что-то там компотное. Крыжовник «Командор» — без шипов, она его специально два года искала, потому что с шипами уже не соберёшь. Малина «Гусар» вдоль забора, лезет к Люсе на участок, Люся не возражает, обрывает со своей стороны и говорит, что это её малина. Жимолость — три куста, брала по четыреста пятьдесят за саженец, а сейчас такие же в том же питомнике семьсот, она смотрела. Клубника «Мальвина», четыре грядки, поздняя, идёт, когда у всех уже отошла. Пионы от матери, тёмно-бордовые, им вообще лет сорок, они старше дома. Флоксы, потому что пахнут. Лилейники, потому что их можно не поливать.
И скамейка у сарая.
Скамейку сколотил Николай из остатков обрешётки, криво, одна ножка короче, под неё подложен кирпич. С этой скамейки виден весь участок сразу: и грядки, и яблони, и калитка. Нина Фёдоровна садится туда часов в восемь, когда всё полито и руки уже вымыты, ставит рядом таз с горохом или просто сидит. Иногда полчаса. Иногда час. Николай умер шесть лет назад, и первое лето она на этой скамейке больше сидела, чем копала, и участок зарос так, что Люся приходила с укором.
А в городе, в двушке на Есенина, у Нины Фёдоровны нет ни одного места, которое было бы только её. Диван в большой комнате — там раскладывают Митю, когда остаётся. Кухня — там она стоит, а не сидит. И телефон, который звонит с утра: мам, ты дома? Мам, можно Соню на два часа? Мам, а Митю из садика? Мам, а ты варила?
А на даче никто не спрашивает. Там она сама решает, где будет клубника, а где кабачки, и если она захочет посадить кабачки посреди клумбы — ей никто слова не скажет.
Вот с этого места и надо было начинать, когда Оксана в первый раз заговорила.
Заговорила она мягко. Оксана вообще умеет мягко, у неё работа такая — администратор в стоматологии, она с людьми целыми днями договаривается по телефону.
Было это в мае, Соня сидела у бабушки на полу и разбирала пуговицы по цветам.
— Мам, ты вчера с дачи во сколько приехала?
— В девятом.
— И как ты?
— Нормально как. Лук посадила, чеснок пробился, укроп посеяла.
— Ты на автобусе с сумками?
— С одной сумкой, Оксана. Не с мешком цемента.
— Мам. — Оксана села напротив и переставила солонку с места на место. — Тебе же тяжело уже. Ты вот приезжаешь — и два дня потом лежишь.
— Я не лежу.
— Ты лежишь. Я звоню, а у тебя голос такой, будто ты в шахте была.
Нина Фёдоровна не стала спорить, потому что спина у неё правда к вечеру не разгибалась. Она в апреле ходила в поликлинику, и врач, спокойная женщина в очках, посмотрела снимок и сказала коротко: таблетку утром, таблетку вечером, тяжелее пяти килограммов не поднимать, а копать можно, только не по два часа подряд и с перерывами. И всё. Никаких запретов.
Вот это «копать можно» Нина Фёдоровна запомнила, а Оксана, которой она это пересказала, запомнила только «тяжелее пяти килограммов».
— Мам, я просто говорю: ты себя не жалеешь.
— Я себя жалею. Я в жару не копаю, я с утра.
— Ну вот ты опять.
— Я не опять. Я отвечаю.
Соня подняла голову и спросила, можно ли зелёные пуговицы считать за синие. Разговор кончился. Нина Фёдоровна тогда ещё ничего не поняла. Ну, беспокоится дочь. Хорошо же, когда беспокоится.
Через две недели Оксана с Денисом приехали в субботу вдвоём, без детей, и это уже было странно, потому что без детей они не приезжали никогда.
Сели на кухне. Оксана положила телефон на стол экраном вниз.
— Мам, мы насчёт квартиры.
— Смотрели?
— Смотрели. На Крупской дом сдают в декабре, двушка пятьдесят четыре метра — шесть двести. Это ещё нормальная цена, там дальше будет дороже.
— Дорого.
— Мам, это везде так. У нас накоплено шестьсот. Плюс материнский. Взнос нужен минимум миллион двести, лучше полтора.
— Ну копите.
— Мам. — Оксана выдохнула. — Мы уже посчитали. Мы всё посчитали. Если продать дачу, взнос закрывается полностью, и мы уходим по платежу в сорок две тысячи вместо пятидесяти восьми.
Нина Фёдоровна поставила чайник, хотя пить не хотела. Просто чтобы встать.
— Какую дачу?
— Мам.
— Нет, ты скажи, какую дачу. У меня одна.
Тут вступил Денис. Денис хороший парень, он Оксану не обижает, он у Мити с уроками сидит, и полку он ей в прихожей повесил. И в машину сумки грузит без разговоров. Но говорить он не умеет совсем.
— Нина Фёдоровна, там же по кадастру шесть соток и домик. Я смотрел по объявлениям — в «Заречном» вон продают за миллион сто. Ваш поприличнее будет, у вас и веранда. Миллион двести дадут, я думаю. Миллион триста, если летом, летом спрос.
— Денис.
— Ну а чего, я же просто говорю, сколько дадут.
— Ты про мою дачу говоришь так, как будто я в комнате не сижу.
— Да я не в том смысле.
— А в каком?
Он полез в телефон, показывать объявления. Она не стала смотреть.
— Мам, ты не понимаешь, — сказала Оксана. — Мы же не себе. Митя в сентябре в школу, у него своего угла нет, он в проходной комнате на диване. Соня с нами спит. Мы за съёмную отдаём двадцать восемь, и нам хозяйка в августе поднимет, она уже намекала. Мы третий год так живём. Внуки твои в съёмной живут, мам.
— Я знаю, где живут мои внуки.
— Ты хочешь, чтобы у Мити была своя комната?
Вот тут Нина Фёдоровна первый раз почувствовала, как это делается. Не хамством, не криком. Вопросом, на который нельзя ответить «нет».
— Хочу, — сказала она.
— Ну так вот.
— И что «ну так вот»?
— Мам, ну ты же всё равно. — Оксана запнулась, но сказала. — Тебе же всё равно уже тяжело там копаться. Ты сама жалуешься. Ты в июле еле ходила. Так какой смысл? Ты её продашь, тебе же легче станет. Будешь летом на даче у Люси сидеть, она тебя позовёт. И не надо будет с этими сумками в автобусе.
Нина Фёдоровна сняла чайник, хотя он не закипел.
— То есть мне тяжело — и поэтому у меня надо забрать.
— Господи, мам, никто не забирает. Ты сама решишь.
— Я уже решила.
— Мам, не сейчас. Подумай хотя бы. Не решай сразу, ты всегда сразу решаешь, а потом.
— А потом что?
Оксана взяла телефон со стола и стала его вертеть.
— А потом жалеешь.
Ушли они в тот вечер без ссоры. Оксана в прихожей сказала: мам, ты только не обижайся, мы же от безысходности. Денис сказал: спасибо за ужин. Нина Фёдоровна закрыла за ними дверь, постояла в прихожей, потом пошла и вымыла посуду, хотя посуду можно было оставить до утра.
Артём позвонил через три дня, он всегда звонит по вторникам, потому что во вторник у него короткий день в автосервисе.
— Мам, ты чего такая?
— Какая?
— Никакая. Ты «алло» сказала, как будто тебе штраф пришёл.
Она рассказала. Коротко, без подробностей, потому что жаловаться на одного ребёнка другому — последнее дело, и мать её так никогда не делала.
Артём помолчал, потом сказал одно слово, которое Нина Фёдоровна дословно приводить не будет, а потом сказал:
— Я ей позвоню.
— Не надо.
— Надо.
И позвонил. Как они там разговаривали, она не знает, знает только, что через час Артём набрал её и включил громкую связь, а с другой стороны была Оксана, и разговор шёл уже на повышенных.
— Ты офигела, Оксан, — говорил Артём. — Ты вообще слышишь себя? Ты у матери дачу продаёшь, чтобы тебе в новостройке жить.
— Я не себе, я детям.
— Дети твои. Ипотека твоя. А дача мамина. Где тут стыковка?
— Тёма, ты вообще молчи. Ты живёшь в однушке за двадцать, у тебя ни детей, ни ответственности.
— И я у матери ничего не просил. Ни рубля. И не попрошу.
— Ты и не дал ничего никогда.
— Я ей забор в прошлом году поставил. Сетку с рябиной перетянул. Три дня, между прочим, отпуск брал. Ты приезжала, видела.
— Забор. — Оксана засмеялась так, что слышно было, что ей не смешно. — Забор он поставил. Герой.
— Слушайте, — сказала Нина Фёдоровна в трубку. — Вы оба прекратите. Я ещё жива и всё слышу.
Стало тихо. Потом Оксана сказала «мам, я тебе вечером позвоню» и отключилась. Вечером не позвонила.
А в воскресенье приехал риелтор.
Началось с того, что Люся, соседка с шестого участка, встретила её у калитки и через сетку сообщила:
— Нин, а к тебе тут мужчина ходил. В среду. Молодой, в рубашке, при машине. Всё фотографировал и меня спрашивал, кто хозяйка и приватизировано ли.
— И что ты сказала?
— Я сказала — хозяйка Нина Фёдоровна, а больше я вам ничего не скажу, потому что вас не знаю. Он визитку дал, я не взяла.
Нина Фёдоровна поблагодарила, пошла к себе, окучила картошку в три ряда и решила, что это был не к ней, а к кому-то по соседству.
А в воскресенье, часов в двенадцать, у калитки остановилась машина, и из неё вышли Оксана, Денис и тот самый молодой человек в рубашке.
— Мам, привет. Мы мимо ехали.
— Мимо чего? Здесь дальше только поле.
— Мам, ну. Это Эдуард. Он просто посмотрит.
Эдуард был вежливый. Он сказал «очень приятно», сразу достал телефон с рулеткой и пошёл по участку, как по своему.
— Так, локация у вас неплохая, до трассы девять километров. Домик каркасный?
— Домик из бруса.
— Ага, из бруса. Фундамент?
— Не знаю, какой. Муж заливал.
— Понял. Веранда пристроена без оформления?
— Веранда стоит двадцать два года.
— То есть без оформления. — Он записал. — Электричество есть, вижу. Вода?
— Колонка на углу, через два участка.
— То есть воды нет. — Записал. — Ну, смотрите. По объекту я вам скажу честно: как дача — это миллион сто. Ну миллион двести, если ждать своего покупателя до августа. Если надо быстро, реально девятьсот, и покупатель найдётся за неделю. Вот эти деревья, — он показал на антоновку, — они, если честно, в минус идут. Люди сейчас берут под газон и барбекю, им сад не нужен, им спил потом за свои деньги делать.
— В минус, — повторила Нина Фёдоровна.
— В минус, да. Это рынок, я вам как есть говорю.
Денис стоял рядом и считал вслух, глядя в свой телефон:
— Ну вот, миллион двести плюс наши шестьсот, плюс материнский — и мы закрываем взнос и ещё на кухню остаётся. Оксан, я ж тебе говорил. Тут даже с запасом.
— Денис, — сказала Нина Фёдоровна.
— А?
— Ты стоишь на моей морковке.
Он отошёл.
Эдуард ещё что-то говорил про то, что документы надо поднять и что выписку он сам закажет, и что если решать, то решать сейчас, потому что в августе спрос падает. Нина Фёдоровна дошла до скамейки у сарая и села. Отсюда было видно, как они втроём стоят у яблони, и Эдуард показывает рукой, где мог бы быть заезд для машины, если убрать смородину.
Она сидела и думала не про них.
Она думала, что вот здесь, где он показывает заезд, у неё под пионами лежит камень, которым Артём в шесть лет разбил себе бровь, и Николай нёс его на руках до автобуса, потому что машины тогда не было. Что клубнику «Мальвину» ей дала Ольга Степановна из двадцать четвёртого дома, которой уже четыре года нет. Что жимолость она сажала в тот год, когда осталась одна, и сажала специально, потому что надо было что-то сажать.
А потом она встала и сказала:
— Эдуард, до свидания. Спасибо, что приехали. Больше не приезжайте, пожалуйста.
— Так мы же ещё не.
— Оксана вам заплатит за выезд, если положено. Всё, езжайте.
Уехали они молча. Оксана сказала на прощание одно: «Ты у нас всегда одна права, мам».
И вот тут началось самое тяжёлое, и это Нина Фёдоровна никому не рассказывала. Ни Люсе, ни Артёму.
Потому что она две недели считала.
Она достала бумажку и выписала: пенсия двадцать четыре четыреста. Вклад — триста двадцать тысяч, копила с Николаевых денег и с того, что оставалось. Квартира — двушка, но там лифт и четвёртый этаж, и на квартиру она не претендует никак, пока жива. Дача — вот эта, с антоновкой в минус.
И она правда хотела помочь. Ночами лежала и представляла Митю в его комнате, со столом и полкой, и как он туда приносит свои машинки и говорит: бабушка, не заходи, у меня тут гараж. Ей этого хотелось до слёз, честно хотелось.
Она даже дошла до того, что спросила у Люси через забор, сколько, мол, у Гавриловых участок ушёл. Люся сказала — за миллион сто пятьдесят, и то торговались.
И тогда Нина Фёдоровна попробовала представить дальше. Не деньги, а май. Май без дачи. Просыпаешься в шесть, потому что всю жизнь в шесть, и надо куда-то встать. Куда? На кухню. И что там делать в шесть утра? Потом июнь, июль, август, и всё это время — квартира, телефон, «мам, посиди с Соней», телевизор, который она даже не смотрит, просто включает для звука. И никакой клубники, которая идёт, когда у всех отошла. И скамейки нет, потому что она на дровах у нового хозяина.
Помощь кончится через год, через два, у них будет своя комната и своя кухня. А у неё не будет ни дачи, ни лета, ни причины вставать в шесть утра, и никто этого не вернёт ни за миллион двести, ни за девятьсот.
И она перестала считать. Убрала бумажку в ящик к квитанциям.
Позвонила Оксане сама, в четверг, и сказала: приезжайте в субботу вдвоём, я вам скажу, что решила.
Приехали. Сели на той же кухне. Оксана сразу достала телефон с расчётами, а Денис сел так, будто его на педсовет вызвали.
— Значит, так, — сказала Нина Фёдоровна. — Дачу я не продаю. Ни за миллион двести, ни за сколько. Это не обсуждается больше, и мы к этому не возвращаемся.
Оксана положила телефон.
— Мам.
— Дай договорить. Я не сказала «ничем не помогу». Я сказала «дачу не продаю». Это разные вещи.
— А в чём разница, если у тебя больше ничего нет?
— У меня есть. У меня на вкладе триста двадцать тысяч. Двести пятьдесят я вам переведу. Не в долг, насовсем.
— Двести пятьдесят, — сказала Оксана. — Мам, нам не хватает шестьсот.
— Я знаю, сколько вам не хватает. Слушай дальше. Пока выплачиваете, я вам каждый месяц пять тысяч буду перекидывать. Не обещаю на двадцать лет, обещаю год, дальше посмотрю по здоровью. И третье, главное. Дети всё лето живут у меня на даче. С июня по конец августа. Я их кормлю, я за ними смотрю, я их вожу-встречаю. Вам не надо ни лагерь, ни продлёнку, ни на съёмную летом кондиционер покупать, вы, Денис, сами говорили, что двадцать тысяч он стоит.
Денис хотел что-то сказать, но не сказал.
— И ещё. Митю в школу — с меня форма, ранец и всё, что там в списке. Осенью посчитаем.
Оксана молчала. Потом заговорила тихо, и это было хуже крика:
— То есть тебе твои кусты дороже внуков.
— Нет.
— А как это назвать?
— Это называется: у меня есть дача, и она останется у меня.
— Мам, ты не понимаешь, что ты уже. — Оксана махнула рукой. — Ты пойми, тебе шестьдесят три. Ну сколько ты там ещё будешь ковыряться? Пять лет? Семь? А нам жить сейчас.
— Я не умерла ещё, — сказала Нина Фёдоровна. — Я просто старая.
Стало очень тихо. Денис встал и пошёл к раковине, налил себе воды из кувшина, хотя его никто не просил.
— Оксана, ты меня похоронила и наследство поделила. А я сижу тут, напротив тебя, и у меня лук уже в перо пошёл. И я хочу ещё это лето. И следующее. И сколько получится. И я тебе не мешаю жить сейчас, я тебе двести пятьдесят даю и детей на три месяца забираю. Скажи мне, где я тебе враг?
— Ты мне не враг. Ты мне мать, которая может помочь и не помогает.
— Я помогаю так, как могу. А как не могу — не буду.
Оксана встала, надела кофту, сказала Денису «пошли». В прихожей обернулась:
— Только потом не удивляйся, что мы редко приезжаем. Нам будет не до поездок, нам платёж пятьдесят восемь тысяч тянуть.
— Не буду удивляться.
И дверь закрылась.
Месяц Оксана не звонила. Совсем. Нина Фёдоровна не звонила тоже — не из принципа, а потому что понимала: позвонит — и разговор опять уйдёт на то же. А в конце июня она всё-таки набрала и сказала ровным голосом:
— Я двести пятьдесят перевела на твою карту сегодня. И пять тысяч отдельно. Посмотри, дошло ли.
— Мам, нам твоих денег не надо.
— Дошло или нет?
— Дошло.
— Тогда всё.
И положила трубку первой, потому что если бы не положила, пришлось бы объяснять, и объясняться она не хотела. Извиняться ей было не за что.
Про то, чем кончилось у них с квартирой, Нина Фёдоровна узнала от Артёма, ему Денис сам рассказал, они вместе машину ему смотрели. Оказалось, ходили они в банк, и девушка там, не поднимая глаз от монитора, сказала им простую вещь: с их взносом ставка та же, разница только в платеже и в сроке, и если брать жильё дешевле, то платёж будет как за съёмную. Они посмотрели на другие варианты и взяли двушку в пятиэтажке на Строителей, сорок восемь метров, четыре восемьсот. Не новостройка, но кухня девять метров, и школа во дворе, и балкон застеклён. Платёж вышел тридцать девять.
Съехали в августе. Нина Фёдоровна узнала о переезде по звонку Дениса: Нина Фёдоровна, а у вас тележка на даче, можно взять на два дня, мы вещи возим. Она сказала: бери, она в сарае за бочкой.
Оксана позвонила сама в сентябре, первого, в семь утра.
— Мам, Митя в школу пошёл.
— Сфотографируй.
— Уже. Сейчас скину.
И всё. Больше в том разговоре ничего не было, и это было хорошо.
Прошёл год.
Второе лето внуки живут на даче. Митя научился подключать шланг и поливает так, что весь мокрый, а Соня собирает клубнику и приносит в панамке, потому что тазик ей брать лень. Митя в прошлом году спилил сухую ветку у штрифеля сам, под присмотром Артёма, и потом неделю всем рассказывал, что он теперь садовник.
Оксана приезжает по субботам, привозит продукты и остаётся на ночь. Спит на веранде, на том самом раскладном, и говорит, что на веранде спится лучше, чем дома.
В июле, в субботу, она пришла с бидоном воды, поставила его у скамейки и села рядом.
— Мам.
— М.
— Хорошо, что ты её не продала.
Нина Фёдоровна не ответила. Она смотрела, как Митя тянет шланг к смородине.
— Митя! — сказала она. — Не лей на листья. Лей под корень. Я тебе третий раз говорю.
— Я под корень!
— Ты на листья.
Оксана засмеялась, взяла из таза горсть гороха и стала лущить.
Антоновке тридцать четыре года.
— Мой бизнес построен на моих кредитах, а не на твоей жалости к сестре! Суд разберётся, кто здесь управленец!