— Вещи где складывать?! Я что, на пороге стоять буду, как просительница?!
Аня обернулась от плиты с половником в руке. В прихожей её двухкомнатной квартиры на Юбилейной стояли две клетчатые сумки, мать Игоря в болоньевом плаще не по сезону и сам Игорь — с виноватым лицом и ключами в кулаке.
— Анечка, ну ты не кипятись, — пробормотал он. — Это временно.
— Временно? — Аня положила половник на подставку. — Сколько именно временно?
— Да какая разница! — Тамара Леонидовна уже протискивалась мимо сумок в комнату, цепляя плечом вешалку. — Сын мать в дом привёз, а она секунды считает! Дожила!
Игорь не ответил. Достал телефон, уткнулся в экран, будто там горело что-то срочное.
Тамара Леонидовна прошлась по комнате хозяйским шагом. Открыла шкаф. Подёргала ящики комода. Браслет с тремя подвесками-сердечками звякал на её запястье при каждом движении — она их и не снимала, кажется, никогда.
— Тесновато у вас, конечно, — вынесла вердикт. — Ну ничего. Я в большой комнате лягу, у окна. Сёмочка мой говорил, тут диван хороший.
Сёмочка. Игорю было сорок два года. Аня смотрела, как он, сорокадвухлетний Сёмочка для матери и Игорь для всех остальных, медленно отступает к балкону. Дверь скрипнула. Он вышел курить.
Аня вернулась к плите. Выключила газ под кастрюлей. Села на табурет.
Считать она умела хорошо. Эту квартиру она снимала четыре года — до того, как Игорь сюда переехал. Тридцать восемь тысяч в месяц, договор на её имя, хозяйка — Раиса с пятого этажа, которая уехала к дочери в Краснодар и приезжала раз в год за ключами от подвала. Игорь въехал на готовое два года назад. Платил он за интернет и за свой телефон. Всё.
— Ты борщ-то будешь разогревать? — Тамара Леонидовна уже сидела за столом, выставив перед собой банку варенья без этикетки, привезённую с собой. — Я с дороги. И отцу налей, он в машине сидит, ждёт. Лёня! — крикнула она в окно. — Поднимайся, чего расселся!
Отец Игоря. Значит, двое.
— А отец надолго? — спросила Аня ровно.
— Навсегда! — отрезала свекровь. — У нас в Кашире газ отключили, трубу меняют полгода. А я в холоде сидеть не нанималась. Тут поживём. Места хватит, не баре.
Полгода.
Аня встала. Прошла к окну. Внизу, во дворе, у потёртой «девятки» стоял Леонид Петрович — тихий, сутулый, в кепке. Доставал из багажника третью сумку.
Три сумки. Полгода. «Навсегда».
Она поняла механику ровно в эту секунду — спокойно, как складывают столбик. Игорь две недели назад услышал слово «развод». Не от соседей — от неё. Она сказала это тихо, на кухне, после того как нашла переписку. И вот ответ: мать в дом. Живой щит. Скандал с женой — это одно, а скандал с женой при матери и отце на диване — совсем другое. Кто ж разводится, когда старики в большой комнате? Совесть не позволит. Люди не поймут. Удобно.
Балконная дверь открылась.
— Ну вы тут разберётесь, по-женски, — бодро сказал Игорь, не глядя на Аню. — Мам, ты осваивайся. Я на работу, у меня смена.
Суббота. Какая смена.
— Игорь, — сказала Аня.
Он уже надевал ботинки.
— Что?
— Договор на квартиру на чьё имя?
Он замер на одной ноге. Тамара Леонидовна перестала ковырять варенье.
— Ты это к чему сейчас? — Игорь осёкся.
— К тому, что мама твоя спрашивала, где вещи складывать. Я уточняю чьи вещи и куда.
— Анечка! — Тамара Леонидовна хлопнула ладонью по столу, браслет звякнул. — Ты как с матерью разговариваешь?! Я ему мать! Это его дом! Сын меня привёз — значит, имеет право! А ты тут кто такая вообще?! Пришла на всё готовенькое, голодранка, и хозяйку из себя строишь!
Вот она. Фраза прозвучала. Аня даже отметила про себя: на всё готовенькое. Интересно, кто на чьё готовенькое тут пришёл.
Она не ответила свекрови. Достала из кухонного ящика тонкую синюю папку. Положила на стол перед Тамарой Леонидовной. Раскрыла.
— Договор найма жилого помещения, — сказала она будничным тоном, каким диктуют список покупок. — Наниматель — Шилова Анна Сергеевна. Это я. Наймодатель — собственник, Раиса Михайловна. Срок — продлевается ежегодно. Оплата — тридцать восемь тысяч в месяц, с моей карты, четыре года подряд. Вот выписка.
Она пролистнула телефон. Развернула экраном к столу. Платёж, платёж, платёж — каждое первое число, одна и та же сумма, одно и то же имя получателя.
— Игорь здесь прописан. Прописка — это не собственность. И не наём. Это просто штамп.
В комнате стало очень тихо. Леонид Петрович как раз вошёл с третьей сумкой, услышал последние слова, тихо поставил сумку обратно у двери и присел на краешек табурета. Кепку снимать не стал.
— Это… это что значит? — Тамара Леонидовна смотрела на папку, потом на сына. — Сёма, она врёт? Это же твоя квартира! Ты говорил!
Игорь молчал. Изучал шнурок на ботинке так пристально, будто там был написан ответ.
— Сёма!
— Мам, — выдавил он наконец. — Ну там… сложно всё.
— Несложно, — сказала Аня. — Хозяйка завтра приезжает за ключами от подвала, раз в год она это делает. Я ей сегодня позвоню, предупрежу, что в квартире трое лишних жильцов. По договору я обязана согласовывать подселение. Не согласую — расторжение в одностороннем порядке, и съезжаю я, а не она. Хотите рискнуть — оставайтесь. Только съедете тогда все вчетвером. Включая Сёмочку.
Тамара Леонидовна открыла рот. И закрыла. Беззвучно. Браслет на запястье замер.
— А поздно тебе вообще-то в твои годы характер показывать, — попробовала она зайти с другого края, тише. — Детей не нажили, живёте как… А туда же, права качаешь. Кому ты нужна-то будешь?
— Поздно? — Аня положила телефон на стол. Ровно. — Поздно — это полгода в чужой квартире прожить, а потом узнать, что съезжать. Вот это поздно. А характер показать — в самый раз.
Леонид Петрович в углу чуть слышно кашлянул.
— Том, — сказал он негромко. — А может, к Зине поедем? У Зины-то трёхкомнатная, и газ не трогали.
Зина — сестра свекрови. Аня про неё слышала. Всё это время Леонид Петрович сидел на табурете и молчал, и вот — одна фраза, и сумка у двери, которую он так и не разобрал.
— К Зине! — взвилась было Тамара Леонидовна, но запал уже вышел. — К Зине у меня спина не казённая на её раскладушке…
Игорь наконец завязал шнурок. Выпрямился. Посмотрел не на жену и не на мать — куда-то в район холодильника.
— Я поехал. Разберётесь.
И сбежал. Дверь хлопнула. Статус «на работе» в субботу у человека без смены — это сильно.
Аня закрыла синюю папку. Убрала телефон в карман халата.
— Чай будете, Леонид Петрович? — спросила она тихого старика. — Вам с дороги. А Тамаре Леонидовне я такси вызову. До Каширы или до Зины — как решит.
Свекровь поджала губы, нащупала свой браслет, крутанула подвески.
— Сами доедем, — буркнула. — На своей машине.
Машину, впрочем, водил не Леонид Петрович. Машину водил Сёмочка, который только что уехал.
Через три недели тётя Валя, что живёт под Каширой через два участка от свекровкиной дачи и приезжает в Балашиху к сыну, рассказала Ане у подъезда всю сводку. Газ в Кашире, оказывается, и не отключали — меняли трубу в соседнем доме, а у Тамары Леонидовны всё работало. Просто Сёмочка приехал к матери, поплакался, что жена «бунтует», и они вдвоём придумали «погостить подольше». Леонид Петрович, говорят, после той поездки три дня с женой не разговаривал и теперь чаще пропадает в гараже у соседа, чем дома.
Игорь звонил. Дважды. Первый раз — мириться, голосом, в котором уже не было никакого «разберётесь». Второй раз — спросить, не видела ли Аня его зимнюю куртку. Куртку Аня сложила в одну из его сумок и оставила у консьержа.
Хозяйке квартиры Аня позвонила в тот же вечер. Сказала: жильцов лишних не будет, всё по-прежнему, оплата первого числа. Раиса Михайловна обрадовалась — четыре года без задержек, такого квартиранта поискать.
Договор о продлении найма Аня переподписала на следующей неделе — на год вперёд, на одно имя. Своё. Папку убрала в ящик и положила сверху запасные ключи, которые забрала из тумбочки в прихожей.
Хотела насолить сопернице