Вика втащила в прихожую третью сумку и поставила её на коврик.
– Тёть Ларис, я на два часа. Ну, максимум на три.
Мирон уже стягивал кроссовки, не развязывая. Злата держалась за его футболку и смотрела в пол. Тимофей висел у матери на бедре и тянул её за ворот.
– Какие два часа, – сказала я. – У меня раскрой на столе.
– Так они тихие. Мультики им поставишь.
Из расстёгнутой сумки торчала пачка памперсов и резиновые сапоги. Синие, с жёлтой полосой, тридцатый размер. На улице было двадцать восемь градусов и третья неделя без дождя.
– Вика. Зачем в июне сапоги?
– А это Златка сама складывала, – она уже спускала Тимофея на пол, и тот сразу пополз к моей корзине с лоскутами. – Она в них чуть не спит.
Я вытерла руки о фартук. В нагрудном кармане у меня всегда булавки, и я нащупала их, как всегда, когда надо было не сорваться.
– Ты куда едешь?
– К зубному. Потом в одно место, по работе.
– С тремя сумками к зубному?
Она засмеялась и чмокнула меня в щёку. От неё пахло новыми духами, сладкими, совсем не её.
– Ну тёть Ларис. Ну ты же дома.
Вот эта фраза. Я слышу её всю жизнь – от сестры, от её детей, от собственного мужа. «Ты же дома». Как будто я здесь не работаю, а отбываю.
– Мирон, – сказала я в спину племяннице. – Свидетельства, полисы где?
– У мамы всё! – крикнула она уже с лестницы. – Я позвоню!
Дверь внизу хлопнула. Тимофей вытащил из корзины кусок синей подкладки и потащил в рот.
До четырёх я ещё верила. Сварила им макароны, отвечала на вопросы Мирона про то, почему у меня две машинки и какая из них старше. Тимофей не ел ничего, кроме хлеба, и орал, когда я убирала хлеб со стола. Злата села в углу дивана и просидела там час, ни к чему не притронувшись.
В пять я набрала Вику. Гудки. В шесть – опять гудки. В полседьмого телефон у неё был уже выключен.
– Тёть Ларис, а у вас зарядка есть? – спросил Мирон и вытащил из сумки свой планшет. – Мама сказала, чтобы на неделю растянуть.
Я как раз наливала Злате компот.
– На какую неделю, Мирон?
– Ну она сказала – неделю. Чтобы я не весь сразу смотрел.
В восемь пришло сообщение.
«Тёть Ларис, только не ругайся. Я улетаю, горящая попалась. До воскресенья. Мама в курсе, она их заберёт. Целую!»
Я стояла посреди кухни. На столе лежал раскрой, приколотый булавками, в комнате Злата укладывала кукол поперёк моего дивана, а в ванной сохли три пары чужих носков. Я набрала сестру.
– Тома. Вика улетела.
– Куда улетела? – голос у неё был ленивый, телевизор на заднем плане.
– За границу. Дети у меня. Все трое.
Пауза. Потом звук, будто она садится.
– Первый раз слышу, – сказала Тамара. – Я ей ничего не обещала.
Я посмотрела на часы над плитой. Половина девятого.
– Завтра в десять я привезу их тебе. Это твои внуки.
– Лар, у меня давление за двести было в субботу.
– В десять, Тома.
– Не привезёшь ты никого, – сказала она и положила трубку.
Она приехала сама, во вторник, к обеду. С банкой абрикосового варенья.
Мирон открыл ей дверь и сразу ушёл обратно к мультикам. Злата выглянула из комнаты и спряталась. Тимофей спал.
– Ну что, – сказала Тамара, ставя банку на стол. – Держишь оборону?
Она села, не снимая куртки, и стала рассказывать. Что сердце у неё с весны, что участковая велела не нервничать, что Костя опять без работы, а кормить его надо.
– Ему тридцать один год, – сказала я.
– Он ищет.
– Он с зимы ищет.
– Не начинай, – она отломила кусок хлеба и стала макать в варенье. – Ты всегда была жёсткая. Мама тебя такой и родила.
Сестра старше меня на семь лет. Мы остались вдвоём в две тысячи шестом, когда не стало мамы, и с тех пор я всё время её держу. Деньги до пенсии, лекарства, шторы на кухню, куртки Косте перешить – это всё я, и никто из них ни разу не спросил, когда мне удобно.
– Тома, я не про Костю. Я про то, что в моей квартире трое детей без единой бумажки.
– Они живые, кушают. Чего тебе бумажки.
– Того, что я им никто. Я тётка. Случись что – мне даже карточку в поликлинике не заведут.
– Ой, вот только не пугай.
– Когда Вика Злату рожала, я с Мироном месяц сидела. Месяц, Тома. Я тогда двух заказчиц потеряла.
– И что? – она посмотрела на меня искренне, без всякой злости. – Ты же сама предложила.
Вот в этом вся моя сестра. Она даже не спорит. Она правда не помнит, что просила.
Тамара полезла в сумку за телефоном и сказала, не поднимая головы:
– Ну и звони в опеку, раз такая принципиальная. Пусть приедут, оформят. Заявишь, что мать бросила детей. Викой займутся как положено, детей на время в учреждение, всё по закону.
– Ты сейчас про своих внуков говоришь.
– Это ты меня до такого разговора довела.
Я промолчала. И не потому, что Вику стало жалко. Потому что представила, как это будет звучать потом – на каждом дне рождения, на каждых поминках, до самой моей старости: «А помните, Лариска детей сдала». Я бы этого не вынесла. Вот и вся причина, другой у меня не было.
Тамара ушла в четыре, оставив варенье. Внуков не забрала. У двери погладила Мирона по голове и сказала, что баба скоро придёт ещё.
Валера вернулся со смены в семь. Разулся, посмотрел на детскую обувь в коридоре и молча прошёл на кухню.
– Долго это? – спросил он.
– До воскресенья. Вроде.
– Твоя родня – ты и разбирайся.
Он сказал это спокойно, доставая хлеб. Не зло. Он вообще не злой человек, мой муж, он просто умеет закрываться, как дверь в гараже.
– Валер, мне завтра отрез кроить. Мне их отвезти надо.
– Куда ты их повезёшь, Лар. Это же дети, они не виноваты.
Он взял тарелку, положил себе котлеты и сел спиной к окну.
– А ужин чего такой поздний? Ты ж всё равно дома целый день.
Я вытащила булавку из кармана фартука и воткнула её обратно в игольницу. Потом открыла семейный чат – там мы, Тамара, Костя, Вика и двоюродная с Урала.
Я написала в него график. Прямо при муже, в двадцать минут восьмого: среда и четверг – Тамара, пятница – Костя, суббота – мы с Валерой, воскресенье – кто хочет. И добавила: «Дети Вики. Не мои. Распределяемся».
Чат замолчал. Двоюродная с Урала поставила сердечко и больше не появлялась.
Валера дожевал и сказал, что я устроила цирк на всю семью.
В полночь Тимофей проснулся горячий.
Температуру я сбила сама, к утру она поднялась опять. Скорая приехала в среду, в начале десятого.
Фельдшер, женщина лет тридцати пяти, посмотрела горло и спросила фамилию.
– Тимофей. Фамилия другая, не моя, – сказала я. – Он мне внучатый племянник.
Она подняла глаза.
– А вы ему кто?
– Тётя. Двоюродная бабушка, если совсем точно.
– Мать где?
– За границей.
– Полис есть? Свидетельство?
– Нет.
Она помолчала. Потом всё-таки написала назначения на своём бланке и объяснила то, что я и без неё знала: помощь они окажут в любом случае, а вот в поликлинику мне с ним идти не с чем, и если завтра не станет легче, пусть приезжает кто-то из своих, у кого документы на руках.
– Я поняла, – сказала я. – Спасибо.
– Вы хоть кормите себя, – сказала она уже в дверях. – У вас лицо белое.
Мирон стоял в проёме и слушал всё это очень внимательно. Ему семь. Первого сентября он идёт в школу.
– Тёть Ларис, а мама когда?
– В воскресенье, Мирон.
– Она в прошлый раз тоже в воскресенье говорила.
Вот тут у меня внутри что-то и провернулось. Не от Вики. От того, как буднично он это произнёс – как взрослый, который давно всё понял и просто уточняет расписание.
Дальше день пошёл по кругу. В одиннадцать сироп, в час бульон, который никто не стал есть, в два Злата разлила компот на ковёр.
– Тёть Ларис, а вы нас не отдадите? – спросил Мирон, когда я вытирала пол.
– Кому, Мирон?
– Ну, куда-нибудь.
– Никуда я вас не отдам, – сказала я. – Вас бабушка возьмёт.
В три Тимофей уснул у меня на руках, и я просидела с ним сорок минут, глядя на приколотый к столу раскрой.
Тамара не ответила. Ни в десять, ни в двенадцать, ни в три. В четыре у неё пошли короткие гудки: она с кем-то разговаривала. В пять телефон был занят опять.
Вечером я собрала их вещи. Сложила в те же три сумки, сверху положила сапоги, придавила пакетом с лекарствами. Валера пришёл, когда я завязывала шнурки Злате.
– Ты куда?
– К Тамаре. Сейчас вызову такси.
– Не поедешь.
Он встал в дверях. Не толкнул, ничего такого – просто встал, большой, в носках, и начал объяснять: я на нервах, ребёнок температурит, везти больного в чужую квартиру на ночь глядя нельзя, и вся родня будет это полгода обсуждать.
– Это же дети, Валер. Ты сам сказал. Вот пусть их бабушка и берёт, она им ближе меня.
– Утро вечера мудренее. Завтра поговорим.
И я послушалась. Развязала шнурки, распаковала сумки, уложила всех троих. Это моя вина, не его – меня никто не держал за руки. Просто я устала настолько, что чужое «завтра» показалось мне отдыхом.
– Валер, – сказала я уже в темноте. – Ты меня из этой семьи вычеркни. Из своей родни, из моей – отовсюду. Я больше не дежурная.
Он ответил не сразу.
– Спи давай.
В четверг в половине одиннадцатого Злата нашла на подоконнике гуашь.
Отрез лежал на столе, приколотый, раскроенный наполовину. Креп, цвет пыльной розы, заказчица везла его из Москвы и берегла полгода – её дочь выходила замуж двадцатого июля.
Злата рисовала на нём солнце. Синим и жёлтым, по центру полочки.
Я не закричала. Сняла ткань со стола, отнесла в ванную и минуты две просто на неё смотрела. Креп такое не отдаёт, я знала это с первой секунды. И всё равно замочила. И всё равно потом звонила Нине Сергеевне и говорила: попробую, есть варианты, можно перекроить кокетку.
Она приехала через два часа. Стояла в моей прихожей, среди чужих сандалий, и держала свой пакет двумя руками.
– Покажите.
Я показала. Нина Сергеевна посмотрела на пятно, потом на Злату, потом на меня.
– У вас дети?
– Племянницы дети. Временно.
– Лариса, я вам полгода доверяла. Через три недели свадьба.
– Я найду похожий креп.
– Такого нет в городе, я искала. – Она свернула ткань и убрала в пакет, аккуратно, как больную руку. – Я заберу остатки и пойду в ателье. Денег мне за него не надо, я же вижу, что у вас тут.
Вот это было хуже всего. Лучше бы взяла.
Злату я не ругала. Она сидела на диване в своих сапогах – надела прямо в квартире, она правда в них почти живёт, – и хлопала ресницами, и не понимала, что случилось. Пять лет. Что с неё взять.
Я взяла телефон и позвонила Косте. Не Тамаре – Тамара не брала. Косте.
– О, тёть Лар, здорово, – сказал он бодро. – Слушай, ты мне куртку к осени перешьёшь? Коричневую, помнишь. Ты ж всё равно за машинкой сидишь.
– Костя, когда твоя сестра прилетает?
– Вика? Седьмого.
Я стояла у окна и смотрела, как во дворе разворачивается мусоровоз.
– Какого седьмого?
– Июля. У неё обратный на седьмое, десять ночей же. Горящая была, за девяносто на двоих взяла, всё включено. Повезло реально.
– На двоих?
Он запнулся. Я услышала, как он отодвигается от стола и как у него на фоне играет игра.
– Ну… с Русланом. Тёть Лар, ты только маме не говори, она про Руслана не знает.
– Костя, она мне написала «до воскресенья».
– Так она и тебе не хотела говорить. Она думала, мама возьмёт.
Я положила трубку и открыла соцсеть. Викин профиль. Верхняя история: шезлонг, бокал с чем-то жёлтым, море за краем зонта. В кадре чужая мужская рука с браслетом на запястье. Подпись – «наконец-то живу».
Десять ночей. Не неделя, а десять ночей и ещё девять дней сверху, пока её младший второй день лежит с температурой на моём диване.
Я сделала снимок экрана и отправила сестре. Без единого слова, просто картинку.
Она перезвонила через сорок секунд. Первый раз за сутки.
– Это что?
– Это твоя дочь. Прилетает седьмого, а не в воскресенье. И не одна.
Тамара молчала. Потом заговорила – быстро, сбивчиво, про то, что Вика и ей соврала, что она сама в шоке, что нельзя же так с матерью, что у неё сейчас сердце встанет прямо в коридоре.
– Тома, – сказала я. – Завтра в семь вечера я привезу их к тебе.
– Лариса, не смей.
– В семь.
В пятницу я вызвала такси на без четверти семь. Универсал, потому что сумок было три.
Собирала я их спокойно и вслух, при детях. Мирону сказала прямо: мама вернётся позже, чем обещала, поэтому вы поживёте у бабы Томы, она вам родная бабушка, у неё две комнаты и балкон.
– А ты приедешь?
– Приеду.
– А планшет брать?
– Бери.
Злата надела сапоги сама. Босоножки я в итоге сунула ей под мышку, и она так с ними и пошла.
Валера в этот момент лежал на диване с телефоном. Он видел, как я выношу сумки на площадку, и не встал.
– Опозоришься ведь, – сказал он в спину.
Дом у сестры старый, пятиэтажка без лифта, третий этаж. Поднимались мы долго: я с двумя сумками, Мирон с третьей, Злата вела Тимофея за руку и на каждой ступеньке говорила ему «ножку». На площадке второго этажа Тимофей сел и заплакал, и я несла его дальше на одной руке, а сумку волокла другой.
Тамара открыла на второй звонок. В халате.
– Уходи, – сказала она.
За её спиной, в глубине коридора, была видна приоткрытая дверь комнаты Кости. Он сидел там за компьютером в наушниках, спиной ко всему, и не обернулся ни разу. Так и просидел всю сцену, от начала до конца.
– Это Мирон, Злата и Тимофей, – сказала я. – Твои внуки. Тимофей ещё кашляет, лекарства в боковом кармане, там же бумажка от фельдшера.
– У меня нет ничего на них! Ни полиса, ни свидетельства, ничего!
– Полисы в серванте, – сказала я. – Ты сама мне их показывала три года назад, когда Вика в роддом ложилась. Второй ящик, жёлтая папка.
Она осеклась.
И вот тут я поняла, что всю неделю мне врали обе. И племянница, и сестра.
– Лариска, у меня давление!
– А у меня свадебное платье в мусорном ведре и чужой ребёнок, которого я не могу довести до врача.
– Ты мне их под дверь бросаешь!
– Я привезла их бабушке. Живой, здоровой, со взрослым сыном в соседней комнате.
Она заплакала в голос – так плачут, когда хотят, чтобы услышали соседи. Мирон смотрел на неё снизу вверх. Я до сих пор помню его лицо: он не испугался, он просто ждал, чем у взрослых кончится.
Я поставила сумки к стене. Сверху – сапоги, синие, с жёлтой полосой, чтобы не потерялись.
– Звони ей, – сказала я. – У тебя получится. Ты её мать.
И пошла вниз.
Она кричала мне вслед с площадки. Что я бессердечная. Что мама в гробу перевернётся. Что она мне этого не простит никогда. Между вторым и первым этажом я услышала, как хлопнула дверь – и как она открылась снова, и как Тамара зовёт Мирона в квартиру.
На улице было ещё светло. Я села на лавочку у соседнего подъезда и просидела минут десять. Руки тряслись так, что я не сразу попала пальцем в экран. Потом отпустило. И стало тихо – первый раз за пять дней тихо, без чужого кашля, без мультиков, без «тёть Ларис, а можно». Я поймала себя на том, что слушаю, как шумит дворовая липа, и заплакала уже сама, от одной этой тишины.
В субботу вечером сестра позвонила мне сама. Голос был севший.
– Она прилетает, – сказала Тамара. – Завтра. Я ей сказала, что иначе отведу их в полицию и напишу, что мать бросила. Она поверила.
– Хорошо.
– Тебе хорошо, да? Мне пришлось родной дочери такое сказать.
– А мне пришлось пять суток, Тома.
Она положила трубку, не попрощавшись.
Вика прилетела в воскресенье вечером, двадцать девятого. Поменяла билет и прилетела. Одна, без Руслана. Как мать её дожала, я теперь знаю точно: одиннадцатью звонками за субботу и одной фразой про полицию.
В понедельник вернулся с ночной Валера и начал с порога.
– Ну что, довольна? Тамарка в скорую звонила в субботу. Вика ревёт. Костя всем рассказывает, как ты детей на площадке выгрузила и ушла. Вся родня гудит.
Я как раз распарывала испорченную полочку. На тряпки.
– Валер, ответь мне на один вопрос. В среду вечером, когда ты встал в дверях. Ты о ком тогда думал?
– О детях думал.
– О себе. Чтобы тебя не трогали, чтобы тихо было, чтобы ужин в семь.
– Ты сейчас на мне отыгрываешься.
– Я говорю как есть. Пять суток в этой квартире жили трое чужих детей. Ты ни разу не разогрел им еду. Ни разу не сводил вниз. Ни разу не спросил, чем помочь. Ты спросил один раз – почему поздно ужин.
Он открыл рот. И закрыл.
– За девяносто тысяч, которые она за десять ночей отдала, няню на всё лето нанимают, – сказал он наконец. Тише.
– Значит, сумму ты уже знаешь. Со всей роднёй обсудил.
Он ушёл в ванную и включил воду. Больше он мне про эту историю не сказал ни слова. Ни в тот вечер, ни потом, ни разу.
Прошёл месяц. Вика не звонит. Тамара, когда мы столкнулись у рынка, перешла на другую сторону и сделала вид, что изучает прайс шиномонтажа.
Семейный чат умер. Вместо него завели новый – я узнала об этом случайно, от двоюродной с Урала: она по ошибке переслала мне туда картинку с добрым утром. Меня в тот чат не добавили. Никто ни о чём меня больше не просит – ни посидеть, ни перешить, ни встретить с поезда. Костя на прошлой неделе прислал голосовое про свою коричневую куртку. Я не стала слушать.
В середине июля я встретила их у аптеки. Вика с коляской, Злата рядом. Я сказала «привет». Злата посмотрела на меня, спряталась матери за спину и не ответила.
Первого сентября Мирон идёт в первый класс. Школа в двух остановках от моего дома, и Вика уже спрашивала у Тамары, кто будет забирать его после уроков, потому что сама она работает до шести. Мне пока не звонили.
Ушла