Кастрюля жгла даже через полотенце, но Марина стояла в коридоре и не двигалась. За приоткрытой дверью кухни свекровь говорила по телефону. О ней.
— Да ты пойми, Люся, они же у нас на всём готовом, — голос Галины Петровны был спокойный, довольный. — Квартира наша, ремонт мы делали, мебель наша, за коммуналку я плачу. Ей бы каждое утро нам спасибо говорить. А она ходит с таким лицом, будто это ей тут одолжение делают.
Пауза. На той стороне что-то долго рассказывали.
— Вот именно! Учиться её отправили — на кого? На реставратора. Кому это надо, я тебя спрашиваю? Четверть миллиона за четыре года отдали, я не считаю, но факт. И где она работает? В музее. Кисточкой машет за копейки.
Марина посмотрела на свои руки. Борщ она варила два часа. Свёклу тёрла на мелкой тёрке, потому что Галина Петровна крупную не признаёт.
— Я Толику всегда говорила: смотри, кого берёшь. Он у меня инженер, а взял… ну, что взял, то взял. Тихая хоть. Громкая бы нас всех давно из дома выставила.
Марина вошла и нарочно стукнула кастрюлей о плиту.
Свекровь даже не обернулась.
— Всё, Люсь, невестка пришла, кормить будет. Целую. — Убрала телефон в карман халата. — Мариночка, ты долго. Соли не переложила?
— Как вы любите.
— Дай попробую. — Зачерпнула, посмаковала. — Мгм. Терпимо. Сметана есть?
— Есть.
— И хлеба дай. Только не резаный, он как вата.
Марина резала хлеб и думала про эти четыре года и четверть миллиона. Точную сумму ей никогда не называли. Ей её напоминали — каждый раз по-новому, но напоминали обязательно.
Двушка в панельке, девятый этаж. Куплена свёкрами давно, «на будущее детей». Марина с Толей жили в ней пять лет, с самой свадьбы.
Прописан был Толя. Собственники — свёкры. Так Марина, во всяком случае, думала все пять лет, потому что Галина Петровна иначе как «наша квартира» о ней не говорила.
— Мариш, ну какая разница, — сказал ей однажды муж. — Это формальность. Живём же, никто нас не гонит.
— Не гонит, — согласилась она.
И согласилась второй раз, когда свекровь взяла на себя её платное отделение. И третий, когда Николай Иванович отдал им свою старую «Ладу»: «Катайтесь, мне гараж под другое нужен».
Каждый такой подарок Марина принимала с чувством, что ей на шею накидывают ещё одну цепочку. Красивую, тяжёлую.
Про «всё готовое» — это была отдельная песня. Коммуналку свекровь действительно платила. Продукты привозила раз в месяц, двумя сумками, а потом три недели рассказывала родне, как она их содержит. И была у неё тетрадь в клеточку — бывший бухгалтер поликлиники, привычка. Марина один раз случайно увидела разворот: «окно на кухню — 18 400», «стиральная — 32 000», «М. — учёба, 3 семестр». Буква «М» — это она.
А зарплату Марины — тридцать восемь тысяч — знали все и все над ней смеялись.
— Шла бы в торговлю, — говорил свёкор. — Хоть деньги.
— Коля, ну какая торговля, — вступала свекровь. — Она у нас интеллигентная. Кисточкой.
На работу Марина ходила пешком. Сорок минут туда, сорок обратно. Экономила две тысячи в месяц и переводила их на накопительный счёт в другом банке. Про этот счёт не знал даже Толя.
В тот вторник Марина вышла из женской консультации и минут пять стояла на крыльце.
Три года. Три года они ходили, сдавали, проверялись и слушали «всё в порядке, ждите». Она уже перестала считать дни. Она уже научилась не плакать, когда у коллеги родилась внучка.
Семь недель.
Толя не взял трубку. Марина набрала мать, в Кострому.
— Мам. Ты сядь.
— Что случилось?
— Ничего плохого. Я беременная. Семь недель.
В трубке стало тихо. А потом мать сказала совсем не то, чего Марина ждала:
— Дочка… а свекровь-то что говорит?
Один вопрос — и всё. Марина стояла на солнце, в сумке лежала карта с обменным талоном, и радость за секунду скукожилась до холодного комка под рёбрами.
— Мам, я ещё не говорила.
— Ты аккуратненько. Ты же знаешь, какая она.
— Знаю.
Домой Марина шла пешком и сочиняла речь. Так, мол, и так, дорогие Галина Петровна и Николай Иванович, у нас с Толей радость, мы понимаем, что это ответственность, мы всё продумали.
Ничего они не продумали. И это «мы понимаем, что это ответственность» Марина прокрутила в голове раз двадцать, и с каждым разом ей становилось противнее. Она что, отчитывается? За что она оправдывается — за то, что ей тридцать три и она ждёт своего ребёнка?
Сказать не успела.
Через десять дней свекровь приехала, как всегда, без звонка, со своими ключами и сумкой картошки. И застала Марину в ванной, согнувшуюся над раковиной.
— Это что? — Галина Петровна встала в дверях, руки в боки. — Отравилась?
— Голова закружилась.
— Голова. — Свекровь смотрела внимательно, как на приёмке товара. — А чего лицо зелёное? И вчера ты котлеты не ела, я заметила. Ты вообще ничего не ела.
— Не хотелось.
— Марина. Ты беременная?
Марина открыла рот, чтобы сказать «нет». Даже вдохнула для этого «нет». И не смогла — врать она умела примерно как петь: с большим желанием и без всякого результата.
— Да.
Тишина держалась секунды три. Потом свекровь развернулась и пошла на кухню:
— Николай! Иди сюда! Толя, и ты иди! У нас новости!
Через десять минут сидели вчетвером, и Марина понимала: это не разговор. Это суд.
Она — на табуретке у окна. Свекровь — во главе стола, под свадебной фотографией в рамке. Свёкор — напротив, вертел в руках солонку. Толя стоял у холодильника, руки в карманах, и смотрел куда-то в район плинтуса.
— И как это понимать? — начала Галина Петровна.
— Что понимать?
— Сколько?
— Восемь недель.
— Восемь недель. — Свекровь произнесла это, как оглашают сумму недостачи. — Два месяца. И мы узнаём случайно. В ванной.
— Я собиралась сказать.
— Когда? В роддоме?
— Галина Петровна…
— Нет, ты подожди. Я хочу, чтобы Коля тоже услышал. Коля, ты слышишь? Они завели ребёнка и нас не спросили.
Свёкор поставил солонку.
— Галя.
— Что «Галя»? Я не права? Пять лет их содержим. Квартира наша, ремонт наш, коммуналка моя. Учёбу оплатили — четверть миллиона. Ты им машину отдал. Живут на всём готовом — и такие решения за нашей спиной?
Марина подняла голову.
— Какие решения? Я жду ребёнка. От своего мужа. Мне тридцать три года.
— Вот именно! Тридцать три, и ни копейки за душой! Ты его на что растить будешь, на кисточки свои?
— Я работаю.
— Ты не работаешь, ты в музее сидишь. Это не работа, это занятие для тех, кого муж кормит.
Марина почувствовала, как загорелись уши. Посмотрела на Толю. Толя изучал плинтус.
— Толя. Скажи что-нибудь.
Он поднял глаза. И вот тут заболело по-настоящему — не в горле, а где-то глубже.
— Мариш… я не знаю. Мама в чём-то права. Мы не готовы.
— Мы три года этого ждали.
— Ждали. А денег как не было, так и нет.
— Ты мой муж.
— Я знаю, кто я, — огрызнулся он и отвернулся.
Галина Петровна выпрямилась на стуле с видом человека, к которому вовремя подошло подкрепление.
— Слышишь? Даже он понимает. А теперь главное, Марина, и ты запомни. Вы обязаны были спросить у нас разрешения. Обязаны. Потому что кто это всё потянет? Мы. Значит, и решать нам.
Марина услышала это и — странно — успокоилась. Как будто в квартире долго чем-то пахло, и наконец нашли источник. Не приятнее, зато понятнее.
— Разрешения, — повторила она.
— Да! Разрешения! Взрослые люди сначала советуются…
— Галина Петровна. — Марина говорила ровно, и от этой ровности свекровь на секунду сбилась. — Я правильно понимаю: я должна была прийти к вам и спросить, можно ли мне родить?
— Не переворачивай!
— Я уточняю формулировку.
— Она уточняет! — Свекровь пошла красными пятнами. — Грамотная у нас, формулировки уточняет. На наши деньги, между прочим! Ты вообще считала? У тебя декретные с твоей зарплаты — слёзы. Потом пособие по уходу тысяч пятнадцать. Толя один не потянет. Значит, я в шестьдесят два года опять пойду подрабатывать, чтобы твоего ребёнка кормить!
— Никто вас не просит.
— Попросишь! Ещё как попросишь! — Галина Петровна подалась вперёд. — И вообще давай честно: куда ты денешься-то? Кому ты нужна такая — беременная, без квартиры, без денег, с музеем своим? В Кострому к матери в тридцать три года? У неё домик в три окна и пенсия. Так что не держи тут спину. Сиди и слушай, что тебе говорят.
Это было уже не про деньги. Это было прицельно, туда, где Марина сама себя грызла все пять лет.
И не попало.
Марина встала и аккуратно задвинула табуретку, как в гостях.
— Спасибо. Я поняла.
— Что ты поняла? — насторожилась свекровь.
— Что я тут не живу. Я тут храню вещи.
Она пошла в комнату, достала с антресолей спортивную сумку — ту самую, с которой пять лет назад приехала из Костромы. Джинсы, свитера, бельё, папка с документами, зарядка, зубная щётка. Всё её имущество влезло в сумку и один пакет.
Толя встал в дверях.
— Ты что делаешь?
— Ухожу.
— Куда?!
— Уже не твоя забота.
— Мариш, ну ты драматизируешь. Мама остынет, она всегда пошумит и…
— Она не шумела, Толя. Она спокойно объяснила, что я обязана просить разрешения. А ты спокойно сказал «я не знаю». — Марина застегнула сумку. — Знаешь, что обиднее? Не она. От неё я другого не ждала. От тебя ждала.
Он молчал.
— Пять лет я варила борщ по её рецепту. Свёклу на мелкой тёрке. Ты хоть раз заметил, что я на работу пешком хожу?
— Ты… для здоровья же.
— Для экономии. Две тысячи в месяц.
В коридоре Галина Петровна стояла у двери, скрестив руки, с лицом человека, который твёрдо знает: сейчас поплачут и вернутся.
— Ну-ну. Иди. Далеко уйдёшь.
— Уйду.
— Через три дня приползёшь. И я ещё подумаю, пускать или нет.
— Не приползу.
— Все так говорят.
И тут из кухни раздался звук, которого никто не ждал: свёкор отодвинул стул. Просто отодвинул — а получилось так, что все замолчали.
Николай Иванович вышел в коридор. За пять лет Марина насчитала бы с ним десять разговоров, и все про погоду и про масло в «Ладе». Он был из тех мужей, которые при жене молчат десятилетиями.
— Марина, поставь сумку.
— Николай Иванович, я не могу здесь остаться.
— Поставь. Пожалуйста.
Она поставила. Не потому что послушалась — рука устала.
Свёкор повернулся к жене.
— Галя. Ты сказала: «решать нам».
— И правильно сказала!
— Тогда я тоже решаю. — Он говорил тихо, и от этого было хуже, чем от крика. — Только сначала одно уточним. Квартира эта не наша. Она моя.
Свекровь моргнула.
— Ты чего мелешь?
— Я купил её в две тысячи четвёртом на деньги от дома моей матери. Дом мне достался по наследству. Деньги от наследства — моё личное имущество, а не совместное, и квартира по документам оформлена на меня одного. Договор и свидетельство о наследстве у меня в папке лежат, в гараже. Ты пять лет говорила «наша». Я не поправлял. Зря не поправлял.
— Николай!
— Слушай дальше. Тридцать пять лет назад ты ходила беременная Толиком, и моя мать сказала: «Куда вам второго, вы Ленку в двух пелёнках держите». Помнишь, что ты ей ответила?
Галина Петровна открыла рот и закрыла.
— Ты ей сказала: «Это мой живот, мама». Я стоял у окна. Тридцать пять лет прошло, а я помню.
— Коля, это совсем другое!
— Это то же самое. — Он посмотрел на Марину. — Марина, ты в этой квартире живёшь. С ребёнком. Всё.
— Ты против матери своего сына?!
— Я против дурости, Галя. — Свёкор вздохнул. — И вообще. Ты пять лет всей поликлинике жаловалась, что невестка не рожает. Я не глухой. А сейчас-то чего?
Стало так тихо, что было слышно лифт на седьмом этаже.
— А чего она молчала два месяца? — Галина Петровна вдруг села на пуфик для обуви. Боком, как-то сразу. — Я что, зверь? Я бы обрадовалась.
— Обрадовались бы, — сказала Марина сверху. — А потом бы говорили, что внука вы нам подарили.
Свекровь дёрнулась, как от щипка. И — впервые за пять лет — ничего не ответила.
Толя вышел из комнаты, встал рядом с матерью и очень некстати сказал:
— Ну вот. Всё же нормально решилось.
Марина повернулась к нему.
— Нет, Толя. Не всё.
И подняла сумку.
— Ты куда?! Отец же сказал!
— Отец сказал про квартиру. А мне сейчас не про квартиру надо. — Она поправила ремень на плече. — Мне надо, чтобы кто-то посреди всего этого сказал: «Мариша, мы справимся». Ты сказал «я не знаю».
— Я растерялся!
— Я тоже. Только я растерялась в ванной, одна, с восемью неделями. И почему-то не побежала у мамы спрашивать разрешения. — Она открыла дверь. — Поживу у Светы. У неё комната свободная, я вчера договорилась.
— Вчера? Ты что, знала, что так будет?
— Не знала. Приготовилась. Это разные вещи.
У Светы Марина прожила два месяца.
Толя приезжал одиннадцать раз, она считала. Первые три — с матерью в комплекте, «поговорить нормально». Такие переговоры Марина не вела, отправляла обоих домой. Потом стал приезжать один. Привозил творог и мандарины, потому что вычитал про кальций. Один раз привёз распечатку — расходы на первый год, посчитанные от руки, с отдельной строкой «моя подработка».
— Я к Сергею в проектную договорился, чертежи по вечерам, — сказал он, глядя не в плинтус, а на неё. — Тридцать сверху выходит. Мариш, я справлюсь. Мы справимся.
— Долго ты эту фразу выговаривал.
— Два месяца.
— Хоть выговорил.
Свекровь тем летом сходила к юристу — узнать, нельзя ли квартиру признать общей. Юрист посмотрел документы, взял три тысячи за консультацию и объяснил, что деньги от наследства мужа — его личные, спорить тут не о чем. Галина Петровна вернулась домой и три дня со всеми разговаривала исключительно про давление.
Марина вернулась в конце января. Не потому что простила — потому что живот уже не давал спать на светином диване, а Толя к тому времени снял с кухонной стены свадебную фотографию и с ведома отца поменял замок, отдав матери один ключ:
— Мам, звони, пожалуйста, перед приездом.
Она звонила. Через раз, но звонила.
А ещё Марина сделала то, чего от неё никто не ждал. Пришла с телефоном на кухню и при всех перевела свекрови пятьдесят тысяч.
— Это что? — опешила Галина Петровна.
— За учёбу. Первый взнос. Остальное буду по десять тысяч в месяц.
— Ты с ума сошла? Мне твои деньги не нужны!
— Нужны, — сказала Марина. — Вы их пять лет вспоминали. Значит, нужны.
Свекровь два раза возвращала перевод обратно. На третий перестала.
Внучку назвали Верой. Родилась в июне, три двести.
Галина Петровна приехала в роддом первая, с двумя пакетами и с лицом человека, которого ведут к стоматологу. Постояла в коридоре. Потом сунула пакеты Толе.
— Ты… это. Молодец.
— Спасибо.
— Я тогда лишнего наговорила.
— Наговорили, — согласилась Марина.
Свекровь хотела возразить, посмотрела на свёрток и махнула рукой.
Николай Иванович внучку взял на руки только на втором месяце, боялся. Взял, покачал и сказал единственное, что за всю жизнь сказал невестке про чувства:
— Хорошая. На тебя похожа.
Вере было одиннадцать месяцев, когда свекровь сама, без звонка, но уже с извинениями, приехала во вторник и застала Марину с телефоном в руках.
— Опять? — Галина Петровна поставила сумку. — Марина, хватит уже.
— Осталось шестьдесят тысяч. Доплачу.
— Да я тебе говорю — не надо!
— Надо. — Марина подтвердила перевод и убрала телефон. — Мне так спокойнее. Чай будете?
Свекровь села, посмотрела на кастрюлю на плите и вдруг сказала:
— Борщ у тебя лучше моего выходит. Вкуснее.
— На мелкой тёрке же.
— Да выбрось ты эту тёрку. Она мне сама всю жизнь руки резала. — Галина Петровна помолчала. — Оставишь мне Верку в субботу? На полдня.
— На полдня — оставлю, — сказала Марина. — В шесть заберу.
— В шесть, — кивнула свекровь. И почему-то не стала спорить.
— А вы гостей вообще обслуживать собираетесь? — родня рассчитывала на шикарный столичный приём, а получили то, что заслужили