– Термос не бери, – сказал Аркадий и застегнул сумку. – Там чайник есть.
– Ты в мае говорил, что свет отключил.
– Генератор привозил. Рим, ну что ты с утра начинаешь.
Он поставил сумку у двери. Сверху лежала синяя рубашка – та, в которой он был на свадьбе племянника.
– Рубашка зачем на стройке?
– Переодеться. Там пылища такая, что домой в чём приехал, в том и не сядешь.
В пакете из магазина стояли две пачки зелёного чая с жасмином. Я такой не пью, от него у меня изжога, и Аркадий это знает лучше всех.
– А чай чей?
– На работе дали. Не выбрасывать же.
Я налила себе кофе и села к столу. За окном сосед выкатывал из гаража прицеп, громыхал им по бордюру и ругался вполголоса.
– Я с тобой поеду.
Аркадий взял с полки ключи от машины и подкинул их на ладони.
– Куда?
– В Ольховку. В мамин дом. Куда ты каждую субботу ездишь.
– Там грязь и леса стоят. Приедешь, расстроишься, потом я неделю виноват.
– Я в резиновых сапогах приеду. Буду подавать тебе гвозди.
Он усмехнулся и убрал ключи в карман.
– Рим. Я хочу, чтобы ты приехала на готовое. Один раз в жизни – чтоб ты вошла, а там веранда, и чайник стоит, и всё. Ты же сама про веранду говорила.
Говорила. Шесть лет назад, когда мама ещё была жива и сидела на том крыльце с газетой.
– А ремонт-то далеко ушёл?
– Крыльцо перебрал. Окно поменял в спальне. Сейчас полы буду вскрывать, там лаги гнилые.
– Покажи фотографии.
– Я телефон в машине заряжаю.
Он вышел в прихожую и стал обуваться, сидя на пуфе, спиной ко мне. Спина была спокойная. Он не торопился, не дёргался – просто обувался, как обувается человек, у которого впереди два хороших дня.
– Аркаш.
– М?
– В следующую субботу я еду с тобой. Я уже отпросилась, у меня отгул за инвентаризацию.
Он завязал шнурок и только потом обернулся.
– Ладно, – сказал он. – Ладно, поедешь.
И ушёл, и дверь закрыл тихо, как закрывают, когда в доме кто-то спит.
В воскресенье он вернулся в десять вечера. Я разбирала его сумку у стиральной машины: две футболки, носки, джинсы с известковым пятном на колене. И полотенце. То самое, которое я в субботу утром положила сверху, вафельное, с зелёной полосой. Оно лежало сложенное ровно, так, как складываю я. Ни разу не развёрнутое.
В пятницу он позвонил мне на работу.
– Рим, в субботу не получится.
– Почему?
– Бригада приезжает. Три мужика, они с утра и до темноты. Что ты там делать будешь, между ними ходить?
Я стояла у окна в бухгалтерии и смотрела, как девочки из соседнего отдела курят у забора.
– Девятнадцать суббот, Аркаш.
– Чего?
– Девятнадцать суббот ты туда ездишь. С мая. Я считала.
– Ну и что? Дом большой.
Вечером пришло уведомление из банка. Перевод девяносто тысяч. Счёт у нас общий, с того года, как Димка поступил и мы решили не путаться с двумя картами.
Аркадий сидел на кухне и ел борщ.
– Это что за девяносто?
– Предоплата бригаде. Материал, работа. Они без предоплаты не заходят.
– Тут не написано «бригада». Тут написано – Жанна Леонидовна К.
– Это бухгалтер бригады, – сказал он и отломил хлеба. – Они через неё проводят. У них ИП на неё оформлено.
– Договор есть?
– Будет договор. Рим, они простые мужики, они сначала работают.
В субботу ко мне приехала Тоня, сестра. Привезла банку мёда и просидела до вечера.
– Девяносто? – она поставила чашку. – За девяносто нам одну работу по крыше отдали, без материала. Мы полгода собирали.
– Он говорит, полы и лаги.
– Какие лаги, Рим, там пол сосновый, ему сноса нет, мать на нём лет тридцать топталась. – Тоня фыркнула в чашку. – Он у тебя в позапрошлом году полку в коридоре вешал четыре вечера. С уровнем, с карандашиком, с перекурами. Я думала, он там иконостас собирает. А тут, значит, бригада и лаги. Тебе мать дом оставила, а хозяйничает он. Ты хоть раз там за лето была?
– В мае была. В мае там стояли козлы и две доски.
Ночью я долго лежала и слушала, как в подъезде хлопает дверь. Думала я вот о чём: если человек врёт, он обычно суетится. Аркадий не суетился. Он ел борщ.
В воскресенье вечером приехал Димка из общежития, свалил рюкзак в прихожей, полез в холодильник.
– Мам, а компот есть?
– Есть. Ты с отцом на дачу в этот раз не ездил?
– Не-а. – Он пил компот прямо из банки, запрокинув голову. – Я в прошлый раз ездил, меня там комары сожрали. Там участок к самой воде спускается, вечером вообще не выйти.
Я стояла с полотенцем в руках.
– Ты когда ездил?
– Да в августе. Батя просил перфоратор отвезти, я на электричке.
– И что там?
Димка поставил банку и вытер рот тыльной стороной ладони.
– Нормально там всё. Крыльцо новое.
– А внутри?
– Мам, ну я не заходил особо. Отдал и поехал.
Он врал так же плохо, как в пятом классе, когда разбил стекло на лестнице. Уши у него краснели снизу вверх.
– Аркадий, – сказала я в комнату, – больше ни рубля с карты, пока я не увижу договор.
Он оторвался от телевизора и посмотрел на меня долгим взглядом, каким смотрят на человека, который в голос разговаривает в поликлинике.
– Как скажешь, – сказал он.
А в четверг он попросил ключ.
– Личинку я поменял, – сказал Аркадий и протянул руку. – Старый всё равно не откроет, только в кармане болтается. Отдай, я на новый брелок повешу.
Я сняла ключ с кольца и положила ему на ладонь. Он был тёплый и стёртый, мама его подтачивала напильником, потому что замок заедал.
– А новый мне когда?
– Сделаю дубликат. В городе сделаю, тут будка у метро.
В пятницу пришло сообщение из энергосбыта. Лицевой счёт оформлен на меня – дом мамин, я его на себя переписала через полгода после похорон, как положено. За август – триста сорок два киловатта.
Я показала ему экран.
– Аркадий. Триста сорок два киловатта в доме, где никто не живёт.
– Сварка, – сказал он не сразу. – Бетономешалка. Ты знаешь, сколько сварочник жрёт?
– А генератор тогда зачем?
– Генератор на случай отключения.
– Ты в мае сказал, что свет отключил совсем.
Он взял у меня телефон, посмотрел на цифры и вернул.
Я достала из сумки калькулятор. Двадцать лет сводить чужие остатки – это диагноз, у меня без него руки не на месте.
– Сварочник берёт пять киловатт, – сказала я. – Триста сорок два делим на пять. Шестьдесят восемь часов. Ты в августе был там четыре раза по два дня.
– И что?
– И то, что ты варил по восемь с половиной часов в сутки. Полная смена, Аркаш. С обеденным перерывом. Я тебе могу табель распечатать.
– Рим, ты сейчас из-за киловаттов будешь мне скандал делать? Я там спину рву каждые выходные, а мне тут счётчик суют.
– Я не сую. Я спрашиваю.
– А я отвечаю. Сварка.
Ночью у него зазвонил телефон. Он встал, взял трубку со стула и вышел – не на кухню, а на лестничную площадку, босиком, в трусах, тихо прикрыв за собой дверь. Вернулся через четыре минуты, лёг и сразу задышал ровно, как спящий.
Вот это была последняя капля. Не девяносто тысяч, не киловатты. Босые ноги на кафеле в подъезде, чтоб я не услышала.
В понедельник я позвонила на работу и взяла отгул за вторую инвентаризацию.
В мамином серванте, в жестяной коробке из-под леденцов, лежал её комплект ключей. Я взяла его и поехала в пятницу, в одиннадцать утра, на своей машине. Восемьдесят километров, из них последние двенадцать – грунтовка вдоль поля.
Машины Аркадия во дворе не было. Он приезжал по субботам.
Крыльцо и правда было новое, из свежей доски, ещё не покрытое ничем. В окне спальни стоял белый стеклопакет. Остальные окна были старые, мамины, с облупившейся краской на рамах.
Я вставила ключ в замок и повернула.
Ключ не пошёл.
Я постучала – сначала просто так, потом сильнее.
За дверью зашлёпали тапки.
Открыла женщина в моём халате. В синем махровом халате, который я держу в шкафу в спальне на случай, если мы останемся ночевать.
– Вы к кому? – спросила она.
Волосы у неё были мокрые, забранные в хвост, на руке – резинка, лицо без косметики, лет под пятьдесят. Она держала дверь полуоткрытой и не выглядела ни испуганной, ни наглой. Она выглядела как хозяйка, к которой пришли не вовремя.
– Я к себе, – сказала я. – Это мой дом.
Она посмотрела на меня ещё секунду, и я увидела, как она поняла.
– Вы Римма, – сказала она. – Заходите.
За её спиной, в кухне, на столе стояли две кружки. Белый электрический чайник, новый, с подсветкой. Початая пачка зелёного чая с жасмином. На подоконнике – мамины банки с вареньем, три штуки, и одна открытая, с ложкой.
– Вам чаю налить? – спросила она и сразу осеклась.
– Моего? – сказала я.
Жанна закрыла рот и зачем-то сдвинула обе кружки на край стола, как будто это что-то меняло.
Я прошла в комнату. Половицы были на месте, все до одной, некрашеные, как при маме. Никаких вскрытых лаг. На спинке стула висело вафельное полотенце с зелёной полосой – из моего комплекта, второе такое лежало у меня в шкафу.
– Меня Жанна зовут, – сказала она от порога кухни. – Жанна Леонидовна.
– Бухгалтер бригады.
Она не поняла и переспросила. Я не стала объяснять.
– Давно вы тут живёте? – спросила я.
– С июня. – Она сложила руки на груди, придерживая полы халата. – Римма, я вам сразу скажу: между нами ничего нет. Я тут одна живу, он приезжает и ночует в спальне, а я в маленькой комнате.
– Вы мне это зачем говорите? – спросила я.
– Чтоб вы не думали.
Я подошла к окну. Во дворе лежала штабелем доска, накрытая плёнкой, и на плёнке уже набралась вода – значит, лежала давно.
– Ремонт где?
Жанна помолчала.
– Крыльцо он сделал. И окно. – Она сказала это почти извиняясь. – Он больше по хозяйству. Дрова, косил два раза. Мы тут в августе яблоки собирали, он говорил, вы не любите возиться, а я люблю.
– Что он ещё говорил?
– Римма, не надо.
– Что он говорил?
Она отвела глаза в сторону плиты.
– Что дома его не слушают. Что он приходит, а ему про смету и про Диму, и всё. Что он в собственной квартире как мебель. – Она сказала это ровно, без злорадства, и от этого было хуже. – Я его тридцать лет знаю, мы до вас два года встречались. Он не умеет говорить, когда ему плохо. Он молчит, пока не лопнет.
Весной он завёл со мной разговор про нового начальника. Я сказала: подожди, мне квитанцию за отопление разнести надо. Он подождал. Больше не начинал.
– И вы его пожалели, – сказала я.
– Меня муж из квартиры выставил в феврале, – сказала Жанна. – Я жила у сестры на раскладушке. Аркаша про это узнал случайно, от общих. Он предложил – поживи, всё равно дом пустой. Соседям сказал, что пустил на лето квартирантку, чтоб не болтали.
– Дом не пустой. Дом мой. Мамин.
За окном хлопнула калитка.
Димка шёл через двор с двумя пакетами из «Пятёрочки», в наушниках, в своей вечной зелёной ветровке. Он толкнул дверь плечом, вошёл, поставил пакеты на пол и увидел меня.
Наушник вывалился у него из уха и повис на проводе.
– Мам?..
Я смотрела на пакеты. Из одного торчала пачка гречки и упаковка яиц.
– Ты сказал, что не заходил.
– Мам, я…
– Ты сказал – отдал перфоратор и поехал.
Он стоял в дверях и не знал, куда деть руки. Жанна тихо отошла к плите и стала переставлять там что-то ненужное.
– Батя попросил, – сказал Димка. – Ну а что мне было, мам? Он мне сказал, тётя Жанна попала, ей жить негде. Я думал, вы знаете.
– Ты думал.
– Ну я думал, он тебе скажет.
– Три месяца думал?
Он молчал.
Я взяла со стола свою ложку, ту, которой ели моё варенье, положила её в раковину. Потом повернулась к Жанне.
– До воскресенья, – сказала я. – Вещи собрать и до воскресенья съехать. Я приеду в понедельник и вызову слесаря.
– Хорошо, – сказала Жанна.
– Ключи, – сказала я сыну.
Он снял с брелока ключ от дачи и положил мне в ладонь. Тёплый, новый, с заусенцем на бородке.
Я вышла, села в машину и поехала. На полпути, у заправки, я остановилась, потому что руки на руле дрожали так, что я не попадала поворотником.
Он приехал в тот же вечер, в одиннадцатом часу. Я слышала, как он снимает ботинки, долго, дольше, чем нужно.
– Она мне позвонила, – сказал он с порога кухни.
– Я так и поняла.
– Рим. – Он сел напротив. – Между нами ничего не было. Ничего. Хочешь – я тебе поклянусь чем угодно, хочешь – с ней поговори.
– Я с ней уже поговорила.
– Она человек в беде. Её выставили в одном пальто, у неё дочь в Твери и сестра с раскладушкой. Я что должен был – мимо пройти?
– Ты должен был сказать мне.
– А ты бы что? – Он подался вперёд. – Ты бы сказала «конечно, Аркаш, пусть живёт»? Ты бы устроила ровно вот это. Ровно то, что сейчас.
– Значит, ты знал, что делаешь что-то такое, о чём нельзя говорить.
– Я знал, что ты не поймёшь.
– Ты девятнадцать суббот врал мне про полы.
– Я не врал про полы! Я делал крыльцо!
– Ты сказал – лаги гнилые. Я сегодня по этим лагам ходила.
Он замолчал и потёр лицо ладонями.
– Ну сделаю я эти полы, – сказал он в ладони. – Осенью сделаю.
В прихожей стоял Димка – он приехал следом на электричке. Стоял в куртке, не раздеваясь.
– Мам, – сказал он. – Он же тебе не изменил.
– Дим, иди к себе.
– Нет, ну правда. – Он шагнул в кухню. – Ты сейчас всё разнесёшь из-за чего? Из-за крыльца? Из-за того, что человеку дали пожить? Он не изменял. Он не пил. Он тебе зарплату всю носит.
– Он полгода врал. И ты полгода врал.
– Я не врал, я просто не лез.
Аркадий поднял голову.
– Вот. Ребёнок и то понимает.
– Ему двадцать один, – сказала я. – Он не ребёнок. Он взрослый человек, который возил чужой женщине гречку в мой дом и смотрел мне в глаза.
Димка сел на табуретку у двери и стал смотреть в пол.
В ту ночь никто не спал. Утром Аркадий поставил передо мной чашку кофе – сам, чего не делал лет десять, – и сказал:
– Дай мне неделю. Она съедет, я всё вывезу, и мы спокойно поговорим. Не руби.
И Димка сзади сказал:
– Мам, ну неделя-то.
Я дала неделю.
За эту неделю он вывез оттуда всё. Когда в следующую субботу я приехала, в доме не было ни халата, ни второй кружки, ни чайника с подсветкой. Стояли мамины банки, вымытые, и сушились на полотенце. Как будто я всё это придумала.
Тоня приехала ко мне в воскресенье и просидела на кухне полночи.
– Не подавай, – сказала она. – Припугни. Скажи – подам, и всё, и он как шёлковый будет. Мужики от этого трезвеют. Ты подумай, Рим, тебе сорок семь. Ты куда одна пойдёшь?
– Я никуда не пойду. Я дома.
– Я не про квартиру. – Она накрыла мою руку своей. – Ты пригрози, а не режь. Он же вернётся.
Вот это и был самый простой выход. Он даже был правильный, наверное. Аркадий бы испугался, и ходил бы полгода тихий, и звонил бы с работы каждые два часа.
Я не смогла. Не потому, что не простила. Потому что не хотела жить с человеком, который остался со мной со страху.
В понедельник я отпросилась на два часа и отвезла заявление мировому судье. Там, в коридоре, пахло мокрыми куртками, и передо мной сидела девочка лет двадцати пяти с ребёнком на коленях. Секретарь посмотрела мой паспорт и свидетельство о браке и сверила их с заявлением.
– Римма Сергеевна, заседание примерно через месяц. Повестку пришлём.
Потом я вышла на крыльцо суда. Было холодно, мелкий дождь, и кто-то курил у водосточной трубы. Я застегнула куртку до подбородка и постояла так минуты три. Внутри было пусто и очень тихо – так тихо, как не было с мая.
Вечером я положила перед Аркадием телефон. На экране – история операций: перевод, девяносто тысяч, получатель – Жанна Леонидовна К.
– Бухгалтер бригады, – сказала я.
Он смотрел на экран и молчал.
– Это её адвокат, – сказал он наконец. – У неё суд с мужем по квартире. Ей нечем было платить.
– Я знаю. Я просто хотела, чтобы ты это вслух сказал.
Он начал что-то про то, что вернёт, что это из премии, что он не трогал отложенное на Димкину сессию. Я не слушала. Я вызвала слесаря на среду и поменяла замки – и в Ольховке, и здесь. Вещи он вывез в два захода и снял однушку на Полевой, у автостанции.
А потом я сказала сыну, чтобы он пожил у отца.
– Ты серьёзно? – спросил он.
– Серьёзно. У отца там диван. Вещи можешь забрать в субботу.
– Мам, ты чего? Я-то при чём?
– Ты ни при чём, Дим. Ты просто выбрал.
Он собрал рюкзак и ушёл, не хлопнув дверью. Он вообще у нас тихий.
На первое заседание Аркадий не пришёл и не позвонил, и его перенесли. Развели нас в декабре, перед самым Новым годом, за восемь минут.
Аркадий позвонил на второй день и спросил, можно ли ему забрать из Ольховки свой инструмент. Я сказала – приезжай в субботу, я открою. Он приехал, вынес перфоратор, два ящика и шлифмашинку, погрузил в багажник и постоял у калитки.
– Полы я бы всё равно сделал, – сказал он.
– Я знаю.
Он уехал. Жанна, говорят, сняла комнату в городе и устроилась в аптеку на Северной. Её никто не трогал. У неё, говорят, всё хорошо.
Квартиру будут делить в феврале. Димка звонит мне раз в две недели, коротко, и всегда из шумного места.
В прошлую субботу я налила чай в термос – в тот самый, который он не взял, – и поехала в Ольховку одна. Дорога заняла час десять. Я знаю на ней каждый поворот, каждую яму у моста и куст шиповника у поворота на грунтовку.
Может, из-за крыльца и правда не разводятся.
Я села на новое крыльцо, на свежую доску, которую так и не покрасили, и пила чай из крышки, пока он не остыл.
Открыв сейф, Вера оцепенела – все деньги на новую машину пропали