Римма прислала СМС двадцать шестого февраля, в 21:14. Длинное, с тремя смайликами-цветочками:
«Галочка, ты только не пугайся, ничего срочного, и надолго мы не стесним. Буквально недельку. Мне дали направление в Алмазова на четвёртое марта. Не в гостинице же мне сидеть с моим давлением, правда?»
Время я знаю точно, потому что потом нашла это сообщение в телефоне и переписала на листок, вместе с датой. Тогда я ещё не знала, что эти СМС станут уликами. Тогда я просто ответила: «Конечно, приезжай».
Римма — жена моего младшего брата Толи, то есть мне она невестка, а я ей золовка. В семье она двадцать семь лет, и все двадцать семь лет говорит со мной ласково, как медсестра перед уколом.
Сразу о себе, чтобы было понятно, кто тут кого будет выселять. Мне пятьдесят семь лет. Я родилась в Саратове, в семнадцать уехала в Ленинград поступать в строительный и там осталась. Работаю сметчиком: тридцать лет считаю чужие стройки, до гвоздя и до кубометра бетона. Сейчас работаю из дома на генподрядчика. У меня два монитора и сметная программа с ключом защиты — это флешка, без которой программа не запускается. Замужем была недолго, детей нет.
В молодости я занималась спортивным ориентированием. Карта, компас, бежишь по лесу от одного контрольного пункта к другому и на каждом отмечаешься. С тех пор у меня привычка: всё важное я записываю. Чеки складываю в зелёную папку-скоросшиватель, на обложке у неё с девяностых написано «КП». Подруги смеются, зато налоговый вычет за лечение зубов я оформила за один вечер.
Квартира у меня — двушка на Гражданке, пятьдесят четыре метра, семь минут пешком до метро «Гражданский проспект». Купила в две тысячи девятом в ипотеку, в девятнадцатом закрыла. Большая комната у меня и спальня, и кабинет, рабочий стол стоит у окна. Маленькая — гостевая и кладовка. На стене там висят старые спортивные карты в рамках: Карельский перешеек, Токсово, Кавголово.
Приехали третьего марта: Римма, Толя и четыре сумки.
— Толечка, а ты-то зачем? — спросила я в дверях.
— Так я ж на пенсии, Галь, — брат обнял меня. От него пахло поездом и копчёной колбасой. — Горячий цех, льготная. Что я, жену одну в Питер отпущу? Она тут потеряется.
Римма была в Питере раз двадцать и в торговых центрах ориентируется лучше меня, но ладно.
— Галочка, — Римма уже стояла на пороге большой комнаты. — Ой, какой тут воздух! Окно во двор, тихо. Мне ведь врач сказал: при моём давлении главное — кислород и нормальный матрас. В маленькой я задохнусь, там у тебя карты, пыль.
— Римма, там нет пыли.
— Ну визуально, Галочка. Визуально пыль.
Толя уже заносил сумки в большую комнату. Мои тапочки уехали у него из-под ног в коридор. Я молчала. Неделя, подумаешь. Посплю в маленькой, на диване.
— А стол твой, — Римма погладила мои мониторы, как чужую собаку, — ты не против, если мы его на кухню переставим? Я ночами не сплю, а у тебя лампочки мигают, синие. От синего у меня тревожность.
Вечером стол переехал на кухню. Толя тащил его и пыхтел, я несла мониторы, Римма руководила с кровати:
— Левее, Толь. Нет, это не левее, это к холодильнику.
Так мой кабинет оказался между холодильником и газовой плитой. Работать там можно, я проверила. Только когда кто-нибудь жарит, на мониторе оседает тонкий слой масла.
На третий день Толя выдернул мою флешку из удлинителя, чтобы поставить зарядку.
— Галь, там штучка какая-то торчала, я её на подоконник положил.
Нашла я её к обеду, в цветочном горшке. Полдня программа не запускалась, заказчик ждал расчёт по кровле, и я впервые за много лет извинялась перед ним за сорванный срок.
В зелёную папку легла первая бумажка, не чек, а листок: «06.03. Простой — 1 рабочий день». Зачем записала, сама не знаю. Привычка.
К врачу я пошла вместе с Риммой: она попросила, сказала, что заблудится в корпусах. Хотя по навигатору она шла так уверенно, будто сама строила этот центр.
Врач была молодая, спокойная, с короткой стрижкой. Посмотрела анализы и УЗИ и сказала:
— Узловой зоб, ничего срочного, оперировать не нужно. Наблюдаться у эндокринолога, УЗИ раз в полгода, это можно и по месту жительства.
Я слышала это сама, сидела на стуле у двери с Римминой сумкой на коленях.
В коридоре Римма тут же выложила в «Одноклассники» фотографию на фоне вывески центра Алмазова и подписала: «Была у врача. Сказали — наблюдаться! Спасибо моей Галочке, без неё бы пропала». Через час под записью было двенадцать «классов». Тётя Зоя написала: «Держись, Риммуля, в Питере врачи хорошие, не то что у нас».
— Римма, — осторожно сказала я в метро, — так ведь сказали, наблюдаться можно и в Саратове.
— Галочка, «можно» — это не «нужно». А вдруг что? Здесь всё-таки федеральный центр.
Через два дня пришёл первый список, тоже по СМС, восьмого марта, в 9:47:
«Галя, в аптеку, пожалуйста: Конкор 5 мг, Эутирокс 50, омегу-3 норвежскую в синей баночке (только её, остальное химия), магний Б6, мазь для суставов и шампунь Алерана от выпадения. Целую!»
Накануне я подарила ей тюльпаны.
Я пошла и купила. Чек — в папку, шесть тысяч триста сорок рублей. Норвежская омега, оказывается, недешёвая.
Двенадцатое марта прошло. Билетов обратно мне никто не показывал.
— Римма, а вы когда домой?
— Галочка, мне же кровь пересдавать. Ты что, нас гонишь? — И такой обиженный взгляд, будто я при ней наступила на котёнка.
— Не гоню. Спрашиваю.
— Ну вот Денис приедет, тогда и решим.
— Денис?
Денису двадцать шесть, это их сын, электрик. Молчаливый, большой, ест за двоих и сам моет за собой тарелку. Для нашей семьи последнее почти подвиг.
— У него собеседование в Питере, в лифтовой компании. Ему же надо где-то жить, пока устроится. Галочка, ну не на вокзале же ребёнку.
«Ребёнок» приехал пятнадцатого, со спортивной сумкой и пакетом саратовских калачей. Это было первое, что их семья привезла в мой дом, и калачи правда оказались вкусные.
Маленькую комнату отдали Денису: «Мальчику надо высыпаться». Мои карты он аккуратно снял со стены и поставил в угол лицом к стене. Не со зла, просто ему некуда было повесить рубашку.
— Тётя Галя, а вы где будете спать? — спросил он. Единственный за всё время.
— На кухне, Денис. У меня там уголок раскладывается.
В разложенном виде уголок был метр шестьдесят пять, а во мне метр шестьдесят восемь. Эти три сантиметра я каждую ночь куда-то девала: то ноги клала на табуретку, то голову на подлокотник. Над головой гудел холодильник, в ногах стоял рабочий стол. По утрам первой на кухню приходила Римма ставить чайник и говорила:
— Ой, Галочка, ты ещё спишь? А я думала, ты уже встала.
Когда я поняла, что стала квартиранткой? Когда мою полку в холодильнике сдвинули в самый низ, к овощному ящику. Наверху стояли Риммины йогурты, Толино пиво и Денискины контейнеры, а мои два яйца и кусок сыра лежали внизу, рядом с луком.
Однажды я вернулась из магазина, и Римма сказала:
— Галочка, мы тут немножко порядок навели. Ты шубу свою не ищи, мы её на антресоль убрали. Толе куртки вешать некуда было.
Шубу я купила восемь лет назад с премии. Убрали её «временно». У нас вообще всё было временно: стол на кухне, я на уголке, шуба на антресоли. Постоянными были только СМС со списками.
«Галя, купи, пожалуйста: творог 9% (не 5!), курагу, гречку ядрицу, Детралекс 1000 (60 таблеток, так выгоднее) и Толе кассеты для бритвы, те, что с пятью лезвиями». 2 апреля, 10:12.
«Галочка, совсем забыла: капли в нос Снуп и крем для пяток, у меня трещины от вашей воды». 4 апреля, 22:40.
Как будто вода в Питере моя личная.
Каждую покупку я складывала в папку. Не думала, что пригодится. Просто так я хоть как-то держалась.
Тётя Зоя приехала на Пасху, двадцатого апреля. Она мамина младшая сестра, ей семьдесят девять, сорок лет проработала бухгалтером на мясокомбинате. Приехала «на три денька, куличи в Исаакиевском освятить» и с порога достала блокнот: толстый, в клетку, перетянутый аптечной резинкой. В нём тётя Зоя считает всё — пенсии, давление, чужие разводы.
Вечером мы сидели на кухне, то есть одновременно у меня в кабинете и в спальне. Тётя Зоя надела очки:
— Галя, давай по-деловому. Я тут посчитала.
И раскрыла блокнот.
— Ты одна, а у тебя пятьдесят четыре метра. Это же излишне, Галя. Тебе и двадцати хватит. Мы в твоём возрасте…
— В моём возрасте вы с дядей Колей жили в трёхкомнатной, — сказала я.
— Не перебивай, я собьюсь. Значит, так. Денису надо в Питере закрепиться, а без прописки на хорошую работу не берут. Ты его пропиши. Временно. Большую комнату оставь ему с Риммой, им всё равно наблюдаться. А тебе с твоими картами и маленькой хватит.
Римма кивала. Толя смотрел в тарелку.
— А по-хорошему, — тётя Зоя перевернула страницу, там был нарисован прямоугольник, поделённый пополам, — продай эту и купи две однушки, одну себе, другую Денису. Он тебе потом стакан воды подаст.
— Тётя Зоя, за эту квартиру на Гражданке две однушки не купишь. Купишь разве что две студии в Мурине. Толя, а вы сколько добавите?
— Галь, ну ты что, — Толя покраснел. — Нет у нас денег. Пенсия, сама знаешь.
— Нам не на что, Галочка, — подхватила Римма. — Мы и так у тебя на шее, мне стыдно.
Через полчаса после этих слов пришло СМС: «Галя, если завтра в аптеку — возьми мне ещё коллаген, он в зелёной баночке, фото скину».
Я ничего не ответила. Пошла и купила коллаген за две тысячи сто. Чек — в папку.
С этого дня я стала записывать по-другому, в две колонки, как в смете. Слева — «На свою жизнь денег нет». Справа — «На жизнь у меня есть». Справа набралось много. В пятницу вечером они заказали на троих суши «Филадельфия», мне предложили один кусочек. Денису купили новые кроссовки, «у него же собеседование». Римма сходила на маникюр на Просвещения — «не могу же я к врачу с такими руками». Тётя Зоя ездила к Исаакиевскому и обратно на такси бизнес-класса, «у меня колени».
В левой колонке было пусто. Ни на коммуналку, ни на продукты, ни на гостиницу, ни на билеты обратно.
Моя соседка напротив, Людмила Германовна, — бывшая учительница географии, ей семьдесят два. Познакомились мы, когда она увидела у меня на стене карту Кавголова и сказала: «Масштаб один к десяти тысячам, сечение рельефа два с половиной метра. Вы ориентировщица?» С тех пор дружим.
Людмила Германовна видит всё. Не из любопытства: её глазок ровно напротив моей двери, а по утрам ей не даёт спать давление.
В конце апреля мы встретились у мусоропровода.
— Галина Сергеевна, вы извините, это не моё дело. Но вы ведь в собственной квартире спите на кухне?
— Откуда вы знаете?
— У вас в шесть утра на кухне горит свет, и в окне видна ваша голова. А в большой комнате шторы до одиннадцати задёрнуты.
Я ничего не сказала, и она тоже. Только похлопала меня по руке.
Через неделю тётя Зоя уехала. «Три денька» растянулись на одиннадцать, и уезжала она с моим кухонным комбайном: «Галя, ты им всё равно не пользуешься, а мне на закатки». Перед отъездом она поделилась с Риммой полезным знанием. Я слышала через стенку:
— Риммуля, ты главное — живи. Фактически проживающих так просто не выгонишь. Надо, чтобы соседи подтвердили, что вы тут давно. Тогда только через суд, а суд — это годы.
Такие знания у нас передаются по сериалам и на лавочке.
На следующий день Римма поймала Людмилу Германовну на площадке. Я стояла за дверью с мусорным пакетом и всё слышала.
— Людмила… простите, как вас по отчеству?
— Германовна.
— Людмила Германовна, вы же видите, что мы тут давно живём, ещё с зимы. Если спросят, вы подтвердите? Что Галя нам сама комнату отдала и говорила: живите сколько хотите?
Молчали долго.
— Я, Римма, видела много чего, — сказала наконец Людмила Германовна. — А говорить буду, когда спросят те, кому положено. И про то, что видела, а не про то, что нужно вам.
И закрыла дверь, мягко, без хлопка.
Римма вернулась с красными пятнами на шее.
— Какая у тебя соседка неприятная.
— Учительница, — ответила я. — Тридцать лет слушала оправдания за невыученные уроки.
Сломалась я на мелочи. Так обычно и бывает.
В воскресенье, восемнадцатого мая, я зашла утром в маленькую комнату за папкой, а карт там нет.
— Римма, где карты?
— Какие карты?
— Мои. Из маленькой комнаты.
— А, эти. Галочка, Денису надо было гладильную доску поставить, и Толя вынес их на балкон. Это же просто бумажки, ты на них всё равно не смотришь.
Я вышла на балкон. Карты стояли у стены, под стеклом скопился конденсат, и по Токсову — там я в восемьдесят седьмом выиграла первенство города среди юниорок — пошли рыжие разводы.
Кричать я не стала, я вообще не умею: у меня от крика пропадает голос. Принесла карты на кухню, протёрла стёкла, положила на стол между мониторами. Потом достала зелёную папку.
Вечером, когда все трое смотрели телевизор в моей большой комнате, я сказала:
— Пойдёмте на кухню. Поговорим.
— Галочка, сейчас же сериал…
— Римма. На кухню.
Видимо, что-то было в голосе. Пришли все трое, Денис даже выключил телевизор.
Бумаги я раскладывала, как смету перед заказчиком: по разделам, с закладками.
— Раздел первый — собственность. Выписка из ЕГРН, в пятницу заказала через Госуслуги. Квартира моя, я единственный собственник. Куплена в две тысячи девятом, ипотеку закрыла в девятнадцатом. Мама не давала ни рубля, Толя тоже, тётя Зоя тем более. Я в пятницу консультировалась у юриста нашего генподрядчика, у Светланы Игоревны. Она сказала: «Брата с семьёй вы пустили погостить, а не вселили как членов семьи, это видно хотя бы по её СМС про “недельку”. Собственник письменно требует освободить квартиру и даёт разумный срок. Не уйдут — иск о выселении по тридцать пятой статье Жилищного кодекса, такие дела суды решают быстро. А без вашего согласия никого не зарегистрируют, ни постоянно, ни временно». Всё.
— Галь, да кто тебя прописывать заставляет, — пробормотал Толя.
— Тётя Зоя, Толя, с блокнотом. Ты сидел рядом.
Римма поджала губы.
— Раздел второй.
Я положила копию с синей нотариальной печатью.
— Тринадцатый год. Умерла мама, осталась трёшка на Мичурина. Половина по закону была моя. Я пошла к нотариусу и отказалась от своей доли в твою пользу, Толя. Помнишь почему?
Толя молчал.
— Потому что ты сказал: «Галь, мы втроём в однушке, Дениске тринадцать, нам тесно, а ты в Питере устроилась». Я подумала и согласилась. Отказ от наследства нельзя забрать обратно, так в Гражданском кодексе. Вы продали свою однушку и переехали в мамину. Та квартира целиком твоя, Толя, навсегда. А эта целиком моя, тоже навсегда. Двенадцать лет назад мы всё честно поделили. Справедливо?
— Ну… справедливо, — сказал Толя в сторону плиты.
— Тогда раздел третий.
Я открыла ноутбук. Флешку от программы я с марта носила на шнурке на шее, как в детстве ключ от квартиры.
На экране было объявление с Авито: «Сдаётся 3-комн. квартира, ул. Мичурина, Саратов. 26 000 руб. + свет. Мебель, техника. Семье. Собственник». Дата размещения — двадцатое января.
— Это не наша, — быстро сказала Римма.
— Ваша, Римма. — Я увеличила фотографию гостиной. — Вот мамин сервант. Стекло на нём заклеено скотчем крест-накрест: это Толя в девяносто четвёртом разбил его мячом, а мама заклеила и сказала: «Пусть будет память о твоём футболе». Кроме нас, никто такое стекло тридцать лет держать не станет. В пятницу я позвонила по номеру из объявления. Женщина сказала, что квартиру уже сдали с первого февраля, хорошей семье, на полгода. А номер, Римма, твой. Он у меня записан.
Толя посмотрел на сервант и как-то обмяк.
— Объявление выложено двадцатого января, — сказала я. — А «на недельку к врачу» ты мне написала двадцать шестого февраля. Квартиру вы сдали заранее, ещё до приезда.
— Галя, это наши деньги! — вспыхнула Римма. — Имеем право!
— Имеете, — согласилась я. — Квартира Толина, деньги ваши. Я только не понимаю, почему тогда «денег нет».
Дальше я шла по пунктам, как по смете. Автомобиль: скриншот со страницы Дениса во «ВКонтакте» от двадцатого февраля — белый кроссовер с бантом на капоте и подпись «Батя, ласточка ждёт!». За шесть дней до «недельки».
— Это в кредит, — буркнул Толя.
— Кредит, Толя, — это тоже деньги. Просто их отдают потом.
Отдых: Риммины «Одноклассники», январь, Кисловодск, санаторий «Плаза», бассейн, подпись «Отдыхаем, заслужили!». Восемнадцать «классов», один из них мой — я тогда искренне за них порадовалась.
Телефон: там же, тринадцатое февраля, «Толечка подарил на годовщину», коробка и бантик. Римма молча перевернула свой телефон экраном вниз. С него и приходили все списки.
— А теперь моя колонка.
Я развернула лист: даты, суммы, чеки подшиты.
— С третьего марта по восемнадцатое мая. Продукты по чекам — девяносто четыре тысячи. Лекарства по твоим СМС, у каждого списка есть дата и время, — двадцать три тысячи четыреста. Коммуналка росла на три восемьсот в месяц, за три месяца — одиннадцать тысяч четыреста, квитанции здесь. Простой в работе шестого марта не считаю. Итого сто двадцать восемь тысяч восемьсот. Я не прошу их вернуть. Я хочу, чтобы вы на них посмотрели.
Стало так тихо, что слышно было, как гудит холодильник у меня над подушкой.
— Галочка, — медленно заговорила Римма тихим голосом обиженной святой. — Ты что, считала? Всё это время? На родню?
— Считала, Римма. Я сметчик, всю жизнь считаю, сколько стоит построить. А тут впервые посчитала, сколько стоит, чтобы тебя потихоньку выжили из собственного дома. Выходит недорого: пара СМС и «Галочка, ты же не против».
Денис встал, взял чайник, налил мне чаю. Молча поставил кружку передо мной и сел обратно. Толя посмотрел на сына так, будто тот перешёл на сторону противника.
Утром я распечатала на своём принтере одну страницу, без всякого скандала, обычную, как акт приёмки:
«Тихомирову Анатолию Сергеевичу, Тихомировой Римме Викторовне, Тихомирову Денису Анатольевичу. Требую освободить принадлежащее мне на праве собственности жилое помещение по адресу: … в срок до 31 мая 2025 года. Собственник Г. С. Тихомирова. Дата. Подпись».
Два экземпляра. Один положила Римме под тонометр. На втором попросила Толю расписаться, что получил.
— Это зачем? — спросил он.
— Так положено, Толя. Чтобы потом никто не сказал, что не знал.
Он посмотрел на меня, взял ручку и расписался.
Скандал, конечно, был, но не громкий: громко у нас в семье не умеют, у нас умеют в «Одноклассниках». Римма выложила фотографию с вокзала трёхлетней давности и подписала: «Вот так бывает. Приезжаешь к родному человеку лечиться». Под записью тётя Зоя написала: «Родную кровь на улицу! Мать бы в гробу перевернулась». Это тётя Зоя, с моим комбайном.
Я ответила одним комментарием, первым за три месяца:
«Римма здорова, врач сказал: наблюдение по месту жительства. Место жительства у Риммы — Саратов. Квартира там трёхкомнатная, сдана с февраля».
После этого под записью стало тихо. Только двоюродная сестра из Энгельса поставила моему комментарию «класс».
А дальше было самое неожиданное: они начали искать жильё.
Уезжать Римма не собиралась.
— У меня через месяц пересдача, у Дениса работа. Он устроился, ты знаешь?
Я не знала. Денис прошёл собеседование и со второго июня выходил на объект в Девяткине, но сказал об этом только матери. Ехать в Саратов Римме с Толей было, в общем, некуда: в маминой квартире жили квартиранты, договор до конца июля.
— Ну попросите их съехать пораньше, — предложила я.
— Ты что! — возмутилась Римма. — Там же договор!
Три вечера подряд они сидели в большой комнате над Авито. Через стенку было слышно:
— Толя, тридцать восемь тысяч! За студию! Двадцать два метра!
— Это в Кудрове.
— Да хоть где! Это же больше, чем у тёти Зои пенсия!
— Ещё залог. И комиссия.
— Какая комиссия?! Агенту?! За что?!
— За то, что он есть.
Посуточные квартиры, гостиницы, хостелы — Римма всё вычеркнула. Сорок одна тысяча. Тридцать шесть. «Без животных». «Собственник проживает в соседней комнате». Последнее возмутило её особенно:
— Как это — собственник рядом живёт? Что это за жизнь — у хозяйки под боком?
Я сидела на кухне, на своём уголке, и мне было почти весело.
Двадцать седьмого мая вечером Римма вскрикнула:
— Вот! Метро «Гражданский проспект», семь минут пешком! Комната девять метров в двушке, двадцать три тысячи, коммунальные включены. Одному работающему, на длительный срок, по договору. Собственник. Это же наша станция, Денису привычно! Толя, звони, пока не сдали!
На фотографиях была комната с окном во двор и картами в рамках на стене: Карельский перешеек и Кавголово. Римма на эти карты за три месяца ни разу не взглянула.
Толя позвонил.
На кухонном столе, рядом с мониторами, зазвонил мой рабочий телефон — второй номер, для подрядчиков. Толе его знать было незачем.
Я дала ему прозвонить три раза и ответила:
— Да, слушаю. По объявлению? Комната свободна, заселение с первого июня.
В большой комнате стало тихо. Потом скрипнула дверь, и на пороге кухни появился Толя с телефоном у уха. Мы смотрели друг на друга, оба с трубками.
— Галь… это ты?
— Я, Толя. Вчера выложила. Комната маленькая, окно во двор. Карты со стены можно не снимать, они не мешают.
Из-за его плеча выглянула Римма.
— Ты нам… свою квартиру… сдаёшь?
— Не вам, Римма. Одному работающему. Так в объявлении написано.
Договор подписывали тридцатого мая. Стол к тому времени уже стоял на старом месте, у окна в большой комнате. Переносил его Денис, один и не пыхтя.
Договор я взяла типовой, двухстраничный, и проверила со Светланой Игоревной. Найм комнаты на одиннадцать месяцев. Двадцать три тысячи рублей первого числа на карту, коммунальные платежи включены. Гости с ночёвкой — только по согласованию с собственником. Был ещё пункт: «Наниматель не вправе вселять третьих лиц».
— Нанимателем будет Денис Анатольевич, — сказала я.
— Как Денис? — Римма даже привстала. — А мы?
— А вы, Римма Викторовна, третьи лица.
— Да он же ребёнок!
— Ребёнку двадцать шесть, у него трудовой договор с лифтовой компанией и зарплата больше, чем у меня была в его годы. И он, Римма, за три месяца ни разу не оставил грязную тарелку. Такой жилец мне подходит.
Денис покраснел до ушей и подписал. Почерк у него, кстати, хороший, ровный.
— Временную регистрацию оформим на срок договора, через Госуслуги, — сказала я ему. — Без регистрации, говорят, на хорошую работу не берут.
— Да меня и так взяли, — сказал Денис.
— Тем более.
Перед этим я ещё оформила самозанятость. Налог при сдаче физическому лицу — четыре процента, чек формируется в приложении сам. Привычка.
Толя молча смотрел в окно, потом сказал, не оборачиваясь:
— Галь, ты извини. Я ж не думал, что так выйдет. Римма говорила: Галя одна, ей скучно, мы ей даже в радость…
— Толя, мне не скучно. Мне некогда. У меня кровли, фасады и смета на детский сад в Сертолове.
— Ну да, — сказал он. — Ну да.
Мне стало его жалко. Не Римму, а его, младшего брата, который в детстве разбил мячом сервант и сам пошёл признаваться.
Римма с Толей уехали тридцать первого, сами, без напоминаний: бумага с подписью всё-таки. До конца июля им предстояло жить у тёти Зои — там после дяди Коли пустовала комната. На прощание Римма поцеловала воздух возле моей щеки:
— Мы к тебе больше ни ногой.
— Приезжайте, — сказала я. — Только предупредите заранее. Гостиница у метро — четыре тысячи в сутки, я вам ссылку скину.
Толя уже с лестницы обернулся:
— Шуба на антресоли. В пакете из «Ленты». Я её не мял.
— Спасибо, Толя.
Как только уехал лифт, открылась дверь напротив.
— Галина Сергеевна, у меня есть рижский бальзам, с девяносто первого года. Я берегла его для особого случая, и, кажется, это он.
Пили на моей кухне, на сложенном уголке. Бальзам оказался ужасный, как микстура от кашля, и мы смеялись до слёз.
— А вы знаете, — сказала Людмила Германовна, — что Римма не только ко мне ходила? Она и к Савельевым с пятого этажа ходила.
— И что Савельевы?
— Савельевы сказали, что видели только вас. С пакетами из аптеки. Каждый вечер.
С тех пор прошло полгода.
Денис платит первого числа, в девять утра, с комментарием «Аренда июнь», «Аренда июль». Ни разу не опоздал. Чеки из приложения я распечатываю и подшиваю в зелёную папку. Карту Токсова он сам отвёз в багетную мастерскую на Просвещения: там поменяли стекло и подложку, разводы теперь почти не видны. Денег с меня не взял: «Это ж батя её на балкон вынес, значит, платит наша семья». Спорить я не стала.
Вечерами он иногда сидит у меня на кухне и рассказывает про лифты. Там, оказывается, тоже своя смета. В сентябре я взяла его в Кавголово на городские старты и дала свой компас. Он пришёл двадцать седьмым из сорока — для первого раза отлично — и вернулся из леса с таким лицом, какое было у меня в девятнадцать.
Римма в «Одноклассниках» снова выкладывает котиков, соленья и Кисловодск. Мне не пишет. Только в октябре пришла СМС, видно по привычке:
«Галя, купи, пожалуйста, Эутирокс 50 и омегу норвежскую, Денис передаст».
Я нашла на сайте аптеку возле тёти Зоиного дома и отправила ей ссылку. С подписью: «Наблюдение по месту жительства».
В ноябре позвонила тётя Зоя.
— Галя, мне тут Римма сказала, что ты с Дениски деньги берёшь. С родного племянника. За девять метров.
— Беру, тётя Зоя. Двадцать три тысячи в месяц.
— Это же излишне!
— Излишне, тётя Зоя, было пятьдесят четыре метра на одну женщину. Вы сами в блокноте посчитали. Вот я лишние метры и сдала. Только не вам.
Она помолчала. Было слышно, как шуршит блокнот.
— Двадцать три… — сказала она уже другим голосом, деловым. — Это за год выходит двести семьдесят шесть. Неплохо, Галя. Слушай. Риммуля с Толей у меня с июня живут. Квартирантов своих они до весны продлили, деньги-то хорошие. А я говорю: ну хоть за свет платите. А Римма мне: «Тётя Зоя, мы же свои».
— Тётя Зоя, хотите, пришлю шаблон договора?
— Пришли, — сказала она сразу. — И это… комбайн тебе Денис передаст. Я им всё равно не пользуюсь.
Комбайн Денис привёз под Новый год вместе с саратовскими калачами. Я поставила его на кухне, рядом с уголком, на котором больше никто не спит.
Оставили без жилья вторую дочь