— Мам, я бельё в прихожей оставил, там две белые рубашки, их отдельно, — Артём разулся, задвинул ногой спортивную сумку под вешалку и прошёл на кухню. — А что на обед?
— Котлеты с пюре и голубцы, — заторопилась за ним Людмила Сергеевна. — Руки сначала помой.
— Мам, мне тридцать четыре года.
— Вот и помой, раз тридцать четыре.
Виктор отложил планшет, на котором читал новости, и выглянул в прихожую.
— Опять стирка приехала? — поинтересовался он. — Мы ж тебе на новоселье машинку дарили, хорошую, с дисплеем.
— Пап, она мне в прошлый раз свитер так постирала, что его теперь только на кошку надевать, — отмахнулся сын. — Там режимов штук двадцать. Мама лучше знает.
— Я в этих режимах тоже не разбираюсь, — заметил Виктор. — Но шестьдесят четыре года прожил и ни разу к своей матери с сумкой белья не ездил.
— Витя, не трогай ребёнка, — вступилась Людмила. — Он всю неделю на работе.
— Люда, я тебя прошу. Ребёнок на кроссовере приехал, на первый взнос за который я ему свои деньги на гаражную крышу отдал. Пять лет копил, а крыша так и стоит латаная.
— Пап, кредит я сам плачу, — напомнил Артём, накладывая себе пюре.
— Ну хоть что-то, — вздохнул отец и вернулся к новостям.
Артём руководил отделом в логистической компании, зарабатывал хорошо и любил повторять, что ни у кого ничего не просит. Людмила им гордилась и не вспоминала, что двушку в старом кирпичном доме она сама получила в наследство от матери и оформила на сына по договору дарения, когда ему исполнилось двадцать пять. Рубашки и котлеты она помощью вообще не считала. Это шло само собой, как утром чайник поставить.
— Ну рассказывай, как вчера сходил, — не выдержала она, когда сын доел вторую котлету. — Это с фотографом которая?
— Фотограф на прошлой неделе была, мам, ты всё путаешь, — поморщился Артём. — Вчера учительница истории. На вид нормальная, без боевой раскраски, анкета скромная.
— И что?
— А то. Погуляли часа полтора, я её в краеведческий музей повёл. Билеты, между прочим, по пятьсот рублей.
— Культурно, — одобрила мать.
— Вот и я думал, что культурно. Потом зашли в кафе при музее, кофе выпили. И она мне выдаёт: «И это всё? Ни ресторана, ни такси до дома не оплатишь?»
— Да ты что, — ахнула Людмила. — Прямо так и сказала?
— Слово в слово. Мам, ну вот объясни, с какой стати я человека, которого первый раз в жизни вижу, должен в ресторан вести и крабов ей с устрицами заказывать? Я их даже не ем.
— А что ты ешь? — поинтересовался Виктор из-за планшета.
— Мамины котлеты, — совершенно серьёзно ответил сын и потянулся за третьей.
— А такси-то ты ей вызвал? — не унимался отец.
— Да там до метро семь минут пешком.
— А сам ты на чём был?
— На машине.
— И не подвёз?
— Пап, она с таким видом про это такси сказала, как будто я ей обязан, — возмутился Артём. — А я не обязан. Пусть сначала покажет, что она за человек, а потом уже на такси катается.
— Правильно, сынок, — поддержала Людмила. — Нахалки пошли. Ты ей музей, а она тебе такси. Мы в своё время пешком гуляли и рады были.
— Мы в своё время, Люда, на трамвае ездили, и я за тебя три копейки платил, — напомнил Виктор. — И мороженое покупал каждый раз.
— Так мы уже полгода как знакомы были.
— Неделю мы были знакомы, я ж помню.
Людмила махнула на мужа рукой и пошла собирать сыну с собой. Контейнеры с синими крышками стояли у неё в шкафу отдельной стопкой, только для Артёма. Котлеты на три дня, голубцы, гречка, сырники на завтрак, отдельно баночка сметаны.
— Ты его прямо в армию собираешь, — проворчал Виктор.
— Он один живёт, кто ещё его покормит?
— Жена бы покормила.
— Где ж её взять-то, жену?
— А её и не будет, пока ты кормишь, — подытожил муж.
Артём сделал вид, что не услышал, сложил контейнеры в пакет, чмокнул мать в щёку и уже из прихожей крикнул:
— Мам, рубашки в среду заберу, мне в четверг на совещание!
С тех пор, как сыну исполнилось тридцать, Людмила жила в ожидании невестки. Подруги давно нянчили внуков, а у Тамары с третьего этажа их было уже четверо, и при каждой встрече у подъезда она спрашивала одно и то же.
— Ну что, Люд, твой-то не женился ещё?
— Ищет, — вздыхала Людмила. — Сейчас же такие девицы пошли, Тамара, что страшно становится. Им только деньги подавай.
Искал Артём всерьёз: и вживую знакомился, и на сайте знакомств сидел вечерами. Анкету полгода назад они составляли вместе, у Людмилы на кухне. Сын хотел написать что-то про логистику и спортзал, а мать предложила душевнее: «Романтик, ценю искренность, ищу ту самую». Для главной фотографии она выбрала снимок, где Артём стоял возле своего тёмно-синего кроссовера, и сказала, что так солиднее.
Теперь он присылал ей в мессенджер снимки чужих анкет с одним и тем же вопросом: «Мам, глянь, как тебе?» Людмила надевала очки и подходила к делу со всей ответственностью.
— Эта с сумкой какой-то дорогой сфотографировалась, — комментировала она вслух, набирая ответ. — Сразу видно, запросы. Эта в купальнике, несерьёзная. А эта ничего, только ногти длинные, как она ими котлеты лепить будет?
— Люда, он себе невесту ищет или тебе? — интересовался Виктор.
— Он со мной советуется, значит, доверяет, — гордо отвечала она.
После каждого свидания Артём звонил матери и отчитывался во всех подробностях. Людмила знала его девушек по профессиям и уже начинала в них путаться: продавец-консультант, секретарь, сотрудница колл-центра, администратор из фитнес-клуба, даже одна владелица цветочного магазина. Начиналось у всех вроде бы хорошо, а заканчивалось одинаково.
— Одна меня, представляешь, первым делом спрашивает: «А это прям твоя машина?» — рассказывал сын.
— А чья же ещё, — удивлялась Людмила.
— Банка, — подсказывал с дивана Виктор.
— Пап, я плачу исправно. А вторая, с ногтями которая, вообще. Я её на обед позвал, в нормальное место. У нас возле офиса кафе, там комплексный обед за триста восемьдесят рублей: суп, второе, компот, всё как положено.
— Так это же хорошо, горячее, домашнее, — не понимала мать.
— Вот и я так думал. А она села, огляделась и начала мне на себя показывать. На ногти: «Четыре тысячи». На лицо: «Косметолог каждый месяц восемь тысяч». На кофточку: «Двенадцать тысяч». И говорит: «Я для тебя ничего не пожалела, а ты меня в столовку привёл. Жлоб ты, Артём». Встала и ушла, даже компот не тронула.
— Ну и слава богу, — решила Людмила. — Такая тебя по миру пустит. Я надеюсь, ты её компот не пил?
— Мам, ну ты что, — обиделся сын. — Я его с собой забрал, он в пластиковом стакане был, с крышкой.
Виктор на диване закашлялся и вышел из комнаты.
Ещё одна, администратор из фитнес-клуба, на третьем свидании начала вздыхать, что сто лет не была на море.
— И я ей говорю: так съезди, сейчас недорого, если заранее брать, — рассказывал Артём. — Мам, она обиделась. Мы даже за руку толком не держались, а она уже на море со мной собралась, и главное, за мой счёт.
— Правильно ответил, — одобрила Людмила. — Пусть на свои ездит.
Тамара у подъезда эти истории слушала с совсем другим лицом.
— Люд, а ты не думала, что дело не в девицах? — осторожно спросила она однажды.
— А в ком же?
— Ну, столовка на первом свидании, знаешь ли. И компот в стаканчике с собой.
— Тамара, у тебя все сыновья женатые, тебе легко рассуждать.
— Мой Серёжка, когда за Леной ухаживал, на последние деньги ей розы покупал, — пожала плечами соседка. — Пятнадцать лет вместе, троих родили.
— А теперь она у него зарплату до копейки забирает.
— Это общий бюджет называется, Люда. Ты не обижайся, но у тебя сыночка-корзиночка. Вы с Витей ему всю жизнь соломку подстилаете, вот он и думает, что всё само собой берётся.
Людмила тогда сильно обиделась и неделю с соседкой только здоровалась.
Потом у Артёма появилась Настя, и Людмила наконец выдохнула. Встречались почти два месяца, сын ходил довольный и даже звонил реже. Перед Настиным днём рождения он приехал к матери посоветоваться.
— Мам, что дарить? Мы виделись раз десять, может, чуть больше. Не хочу ни мало, ни много.
— Подари сертификат в салон, — сразу сообразила Людмила. — Женщине всегда приятно себя побаловать, и вещь полезная. Тысяч на пять хватит за глаза. И цветы, только в салоне не бери, там втридорога. На рынке у остановки такие же, а в два раза дешевле.
Артём так и сделал. А через три дня приехал мрачный, без сумки с бельём, и даже от котлет поначалу отказался.
— Она айфон ждала, — сказал он с порога. — Или поездку куда-нибудь за границу. Подруге её, видите ли, парень на день рождения Турцию подарил, а я ей бумажку в салон. Мам, десять встреч. Какая Турция?
— Вот же змея, — расстроилась Людмила. — А на фото такая приличная была, я ж её сама одобрила.
— Ничего, мам, — вздохнул сын и всё-таки взял котлету. — Пусть считают меня жлобом. Может, я дурак и романтик, но я не жлоб. Встречу ту самую, и женюсь, и на море повезу, и машину ей куплю, и по ресторанам водить буду. Но только когда пойму, что это точно она. А пока буду проверять.
— Как проверять?
— Есть у меня способ. Гуляем, а потом я веду в обычную пекарню или кофейню. Если морщится и просит место подостойнее, значит, меркантильная, до свидания. Проверка на меркантильность.
— Умно, — оценила мать.
— Мам, вот бы мне такую, как ты, — растрогался Артём. — Без запросов.
Людмила растаяла, а Виктор негромко сказал из комнаты:
— Такую, как мама, он уже нашёл. Зачем ему вторая.
Людмила много лет красилась в парикмахерской возле дома у одного и того же мастера. Но Ольга ушла в отпуск, и администратор посадила её к новенькой. Вике было лет двадцать восемь, работала она быстро и аккуратно, разговорами не донимала, и Людмила уже через десять минут подумала, что ничего страшного, если Ольга в отпуске задержится.
Нанеся краску, Вика поставила таймер на тридцать минут и отошла к соседнему столику, где маникюрщица Света доделывала кому-то ногти.
— Свет, я ж тебе вчера не дорассказала, — начала она, присаживаясь на свободный стул. — Про этого, с сайта.
— С которым в субботу? — оживилась Света. — Ну, давай.
— Короче, анкета нормальная. Тридцать четыре года, логист, своя квартира, машина. Написано: «Романтик, ценю искренность, ищу ту самую». Я ещё подумала, ну хоть не «ищу спутницу для путешествий за её счёт».
Людмила, которая сидела с закрытыми глазами, открыла их.
— Встретились в парке у Дома культуры, — продолжала Вика. — Он сказал, что любит там гулять, с детства. Нормально погуляли, где-то час. Потом говорит: «Зайдём перекусить?» Я думаю, ну, кафе какое-нибудь. А он меня в «Колосок» на углу.
— Это где булки? — уточнила Света.
— Ага. Мне, Свет, вообще всё равно, честное слово, я туда сама каждое утро забегаю. Я ему так и сказала: могу за себя заплатить, не проблема. А он мне: «Да ладно, я». Взял себе кофе с круассаном, я раф и эклер, и он быстренько телефоном у кассы оплатил. Я ещё подумала, молодец, по-человечески.
Людмила знала «Колосок» на углу. Она покупала там хлеб, а когда-то водила туда маленького Тёму за булочками с маком, и он всегда просил две, одну сразу, а одну на потом.
— А дальше? — торопила Света.
— А дальше полтора часа он мне рассказывал. Про машину, что кредит за неё платит, но машина хорошая. Про то, что женщины сейчас все меркантильные, ему так мама говорит. Про мамины котлеты с кабачком. Свет, он мне в телефоне фотографии котлет показывал. В контейнерах таких, с синими крышками, а на крышках маркером дни недели написаны. Мама ему на три дня собирает, а он раскладывает так, чтобы на неделю хватило.
— Вам не щиплет? — спохватилась Вика, оглянувшись на клиентку. — Вы что-то раскраснелись.
— Нет-нет, всё хорошо, продолжайте, — выдавила Людмила. — У меня всегда так от краски.
Мало ли у кого контейнеры с синими крышками, уговаривала она себя. Их в любом хозяйственном продают, и котлеты с кабачком все жарят.
— Потом ему мама позвонила, — продолжала Вика. — У него громкость на полную, на всю пекарню слышно было: «Тёма, я рубашки белые погладила, в среду заберёшь?» А он ей: «Мам, я занят, давай потом». И мне так виновато: «Мама у меня переживает».
Людмила прекрасно помнила, как в субботу около четырёх набрала сына сказать про рубашки. Он ответил коротко и сразу сбросил, а она ещё обиделась, что даже спасибо не сказал.
— Ну мамы у всех звонят, — пожала плечами Света.
— Да я не про маму. Ты дальше слушай. Довёл он меня до остановки, я в автобус села, и минут через десять мне сообщение: «Раф и эклер — 430 рублей, можно перевести по номеру телефона». И ниже: «Ты же сама предлагала заплатить, я ценю современных девушек».
— Да ладно, — не поверила Света.
— Сейчас покажу, — Вика полезла в телефон. — Вот, смотри.
Людмила со своего кресла видела только краешек экрана, но разглядывать ей уже было не нужно.
— И что, отправила ему? — спросила Света.
— А куда деваться. Мне не денег жалко, мне себя жалко. Мне этот ресторан даром не нужен, я сама неплохо зарабатываю. Хотелось просто, чтобы человек со мной разговаривал. Про что угодно, только не про маму. И это ещё не всё. Вечером он пишет: «Ты мне понравилась. Скажи честно, ты умеешь гладить рубашки? А то мама устаёт».
Света так засмеялась, что мазнула клиентке лаком по пальцу.
— А зовут-то как этого романтика?
— Артём, — вздохнула Вика. — Я его уже заблокировала, но ты, если в анкетах попадётся, не ведись. Он там на главном фото возле машины синей стоит.
Когда пискнул таймер, Вика смыла краску, высушила и уложила, а Людмила всё это время сидела тихо, отвечала невпопад и улыбалась так старательно, что у неё заболели щёки. На кассе она расплатилась и положила на стойку ещё пятьсот рублей.
— Ой, ну что вы, не надо, — смутилась Вика.
— Берите-берите, — твёрдо сказала Людмила. — Считайте, что это за эклер.
Вика ничего не поняла, но деньги взяла и вежливо поблагодарила.
Домой Людмила шла медленно, хотя идти было пять минут. Вспоминалось почему-то, как Тёма в четвёртом классе подарил Лене Сомовой на Восьмое марта открытку и шоколадку. А когда Лена позвала на день рождения не его, а Пашку из соседнего подъезда, пришёл к ней и забрал шоколадку обратно. Открытку оставил, сказал, что она всё равно подписанная. Людмила тогда смеялась и рассказывала подругам, какой у сына характер, не размазня, в отца. Виктор, правда, тогда не смеялся.
У подъезда сидела Тамара.
— О, покрасилась, хорошо получилось, — одобрила она. — Только лицо у тебя какое-то, Люд. Случилось что?
— Тамара, ты была права, — сказала Людмила.
— В чём это?
— Про корзиночку.
И пошла к лифту, оставив соседку с открытым ртом.
— О, красота какая, — встретил её Виктор. — А чего лицо такое, пенсию урезали?
Людмила села на пуфик в прихожей и рассказала всё, от «Колоска» до рубашек. Виктор сначала хохотал так, что пришлось сесть рядом, потом замолчал и долго тёр переносицу.
— Люда, я тебе сколько лет говорю, — сказал он наконец.
— Ты говорил, что он к нам с бельём ездит. Про эклеры ты ничего не говорил.
— Про эклеры я не знал. Но догадывался, что одним бельём там не обойдётся.
Людмила достала телефон и открыла переписку с сыном. За полгода там набралось сорок три чужие анкеты, и под каждой её комментарий. Неделю назад он прислал фотографию светловолосой девушки, и Людмила узнала Вику сразу, хотя стрижка у неё теперь была другая. Под фотографией стоял её собственный ответ: «Миленькая, но худенькая. Наверное, готовить не любит».
— Витя, так это же я, — растерянно сказала она. — Я ему анкету написала, я фотографию с машиной выбрала, я ему про меркантильных этих рассказывала. И сертификат в салон я посоветовала, и цветы на рынке.
— И котлеты по дням раскладывать тоже ты научила, — кивнул муж.
— Это он сам.
— Сам он только деньги за эклер просить додумался, — согласился Виктор. — Ну и я хорош, чего уж там. Машину ему, взнос ему. Он и привык, что оно всё с неба падает. А как девушке кофе купить, так тут жалко.
— Не жалко ему, — по привычке заступилась Людмила. — У него принцип.
— Люда, я тебя прошу. Человек себе телефон купил за сто сорок тысяч. Это у него не принцип, а приоритеты.
Людмила долго молчала. Потом пошла на кухню, достала из шкафа стопку контейнеров с синими крышками и убрала на антресоль, куда без стремянки было не дотянуться.
— Это ещё зачем? — удивился Виктор.
— Ни зачем. Мне так удобнее.
В воскресенье Артём приехал к обеду, как обычно, со спортивной сумкой. Мать открыла дверь, посмотрела на сумку и молча пропустила сына на кухню. Котлеты на обед были, только пакета с контейнерами в прихожей на этот раз не стояло.
— Мам, а рубашки где? — спросил он, оглядываясь. — Я в среду не заехал, закрутился совсем.
— В шкафу висят, отглаженные, — спокойно ответила Людмила. — Последние. Тёма, а ты Вике деньги за эклер вернул?
Артём поперхнулся котлетой. Виктор с интересом отложил планшет.
— Ты о чём, мам? — осторожно спросил сын.
— О том, как ты в субботу девушке счёт прислал. Раф и эклер, четыреста тридцать рублей. «Ценю современных девушек».
— Ты откуда знаешь?
— Я у неё красилась. Сидела в кресле с краской на голове и слушала, как мой сын чужой девушке мои котлеты в телефоне показывает. С подписанными крышками. И как я ему про рубашки звоню. Город у нас, Тёма, большой, а парикмахерская возле дома одна.
— Ну и что такого? — Артём покраснел, но сдаваться не собирался. — Она сама сказала, что за себя заплатит. Я просто быстрее —
— Телефон к кассе приложил, знаю, — перебила мать.
— Это принцип, мам. Равноправие.
— Равноправие у тебя, когда платить, — заметил Виктор. — А когда рубашки гладить, тут у тебя мама.
— Пап, при чём тут рубашки?
— При том, что ты девушку на первом свидании спросил, умеет ли она гладить, потому что мама устаёт, — сказала Людмила.
— Ну так ты же устаёшь, — растерялся сын. — Я же о тебе думал.
— Ещё как устаю, — согласилась мать. — Поэтому с сегодняшнего дня гладишь сам. И стираешь тоже сам.
— Мам, ты серьёзно? Может, мне ещё в деревню переехать и корову завести? Из-за какой-то парикмахерши всё это?
— Из-за того, что тебе тридцать четыре года, а ты мне анкеты девушек на проверку присылаешь. А я, старая, сижу в очках и проверяю.
— Ты же сама помогать предлагала.
— Было дело. И «романтика» тебе в анкету я написала. А теперь мне за этого романтика перед людьми стыдно.
— Да что я такого сделал? — вспылил Артём. — Я же не прошу, чтобы меня по ресторанам водили. Я нормальный, обеспеченный мужчина, у меня своя квартира, машина, работа хорошая. А им всем сразу море и айфоны. Ты же сама говорила, что они сейчас все меркантильные!
— Мало ли что я говорила, — кивнула Людмила. — Вика твоя ни моря, ни айфона не просила. Она твою проверку прошла. В «Колоске» не морщилась, в ресторан не просилась, сама заплатить предлагала. Чего тебе ещё надо было?
— Ну, мам, — смутился Артём. — Ты же сама написала, что она худенькая и готовить не любит.
Виктор крякнул и отвернулся к плите.
— И поэтому ты ей счёт за эклер выставил? — не поверила Людмила.
— А зачем мне за неё платить, если у нас всё равно ничего не будет? — искренне удивился сын. — Это же нелогично.
— Квартира у тебя бабушкина, — вдруг спокойно сказал Виктор. — Первый взнос за машину мой. Рубашки мамины, котлеты мамины, стирка тоже мамина. Своё у тебя, Тёма, только телефон за сто сорок тысяч. И то, если не в рассрочку.
— Я её почти закрыл, — буркнул Артём.
— Ну вот, есть чем гордиться.
— Вы мне это всё сами давали. Я ничего не просил.
— Тут ты прав, — согласился отец. — Мы сами совали. Зря, получается.
Людмила принесла из прихожей сумку с бельём и поставила у ног сына.
— Машинка у тебя такая же, как у меня, я сама её выбирала, — сказала она. — Хлопок, сорок градусов, белое отдельно от цветного. Свитера руками в тёплой воде и сушить на полотенце, на батарею не вешать. Утюг у тебя есть, гладильная доска за шкафом в коридоре стоит, я тебе её тоже на новоселье дарила.
— А котлеты?
— Фарш в «Пятёрочке» у твоего дома, кабачки там же. Рецепт продиктую, если позвонишь.
Артём молча взял сумку, забрал из шкафа рубашки, оделся в прихожей и ушёл, толком не попрощавшись. Дверь он закрыл аккуратно, не хлопнул, и от этого Людмиле стало ещё обиднее, и за него, и за себя.
Весь вечер она места себе не находила. Протёрла чистую плиту, два раза начинала звонить сыну и сбрасывала.
— Может, зря я так резко? — спросила она мужа. — Он же голодный сейчас сидит.
— В «Пятёрочке» пропасть не дадут, — отозвался Виктор с дивана. — Люда, он не в тайге живёт, у него плита на четыре конфорки.
Около девяти телефон пискнул. Артём прислал снимок анкеты: темноволосая девушка в походной куртке и с рюкзаком. «Мам, глянь, как тебе? Медсестра, любит походы».
Людмила по привычке надела очки, всмотрелась и начала набирать, что лицо вроде доброе. Потом стёрла и написала другое: «Тёма, тебе с ней жить, ты и смотри».
Минут через двадцать сын позвонил.
— Мам, я в «Пятёрочке», — сказал он деловым голосом. — Тут фарш говяжий, свино-говяжий и ещё индейка. Какой брать?
— Свино-говяжий, — ответила Людмила, стараясь, чтобы по голосу не было слышно, что она улыбается. — Кабачок один средний, натрёшь на мелкой тёрке и отожмёшь хорошенько. Луковица, яйцо, соль, перец. И кусок белого хлеба в молоке размочи.
— Подожди, записываю. Яйцо одно?
— Одно. И не жарь на большом огне, а то сверху сгорят, а внутри сырые останутся.
— Понял. Я их потом в твои контейнеры разложу, у меня шесть штук осталось, крышки уже подписаны, — Артём помолчал. — И рубашку я сегодня сам погладил. Спереди. Под пиджаком всё равно не видно.
— Для начала сойдёт.
— Мам, и это. Я Вике деньги вернул. Четыреста сорок. В мессенджере она меня заблокировала, но по номеру перевод прошёл.
— А почему четыреста сорок, если там четыреста тридцать было?
— Ну, — замялся сын. — Десятку сверху, за беспокойство.
— А медсестре-то ответил?
— Ответил. Она в субботу погулять зовёт. Мам, а куда её потом вести, если что?
— Куда сам захочешь, — сказала Людмила. — Только котлеты ей в телефоне не показывай.
Она положила трубку и пересказала разговор мужу. Виктор хмыкнул и снова уставился в телевизор.
— Ну вот, — сказал он. — Уже на десять рублей щедрее стал. Глядишь, так и до такси дорастёт.
– Какое отношение вы имеете к имуществу моего отца? – спросила Эля