Каждое утро Нонна Аркадьевна вставала на весы. Медицинские, с гирьками на планке, хозяйкины. Римма Тихоновна когда-то выменяла их у фельдшерицы за мешок картошки и очень этим гордилась.
— Ну что там у тебя? — спросила хозяйка из кухни.
— Как вчера, Римма Тихоновна.
— А вчера сколько было?
— Не помню.
— Тогда зачем встаёшь?
Нонна и сама не знала. Тридцать один год она проработала крановщицей на портальном кране в Котласе. Там перед сменой полагался медосмотр: давление, вес, подпись. Кран давно порезали на металл, порт сдали в аренду, а она всё встаёт по утрам на весы, сходит, ничего не запомнив, и только колено каждый раз ноет, когда она шагает на железную площадку.
Комнату у Риммы Тихоновны она снимала пятый год. Частный дом на Пятёрке в Ярославле, три окна на улицу, калитка с крючком. Свою двушку в Котласе сдавала знакомым за четырнадцать тысяч, а здесь платила восемь вместе со светом. Пенсия у неё была двадцать три тысячи, да ещё девятнадцать за полставки весовщицей на складе стройматериалов, с утра до обеда. Эту арифметику она никому не объясняла. Переехала, когда Варю отдали в садик и Лиза вышла из декрета: садик закрывался в шесть, а Лиза освобождалась в семь.
— Ведерникова, калитку вечером закрыла? — Римма Тихоновна спрашивала так каждое утро.
— Закрыла.
— Смотри мне.
Крючок на калитке разогнулся ещё при покойном муже Риммы Тихоновны, и калитка открывалась от любого ветра. Обе это знали. Но вопрос звучал каждое утро, и ответ тоже.
В кармане рабочей куртки у Нонны лежала гайка. Бронзовая, тяжёлая, на двадцать четыре. Откуда она, Нонна никому не рассказывала, да никто и не спрашивал. Гайка оттягивала карман, и куртка всё время съезжала с одного плеча.
Тимофею исполнялось десять. Праздновали у Риммы Тихоновны: у Лизы с Денисом ипотечная двушка в тридцать восемь метров, всемером там за стол не сядешь даже по очереди. А у Риммы Тихоновны большая комната, раздвижной стол и характер, которому нужна толпа.
— Пусть шумят, — разрешила хозяйка. — Я шестьдесят лет в тишине жила, хватит.
— Вы же замужем были, Римма Тихоновна.
— Вот и говорю: в тишине.
С утра Нонна таскала табуретки из сарая. Табуретки были дубовые, ещё довоенные, и после третьей поясницу заклинило так, что она постояла, держась за дверной косяк, пока не отпустило. Римма Тихоновна смотрела с крыльца.
— Говорила я тебе: возьми Дениса.
— Денис Олегович до обеда на смене.
— Ты зятя по отчеству зовёшь, как начальство.
— А он и есть начальство. Смены у него.
Конверт для Тимофея Нонна приготовила заранее. Десять тысяч, по тысяче за год. Так она решила ещё в Котласе, когда внук только родился: на год тысяча, на два две. Пока у неё получалось.
Первой пришла Лиза с детьми, следом Денис, за ним его мать.
Инессу Павловну Сурову Нонна знала одиннадцать лет. Бывший главный бухгалтер районного отдела образования, теперь на пенсии, вдова, своя трёшка в центре. С Нонной она всегда разговаривала вежливо и всегда немного сверху вниз, как с поставщиком, который пока ничего не напутал в накладной.
— Нонна Аркадьевна, здравствуйте. Вы всё в этом доме?
— В этом, Инесса Павловна.
— А в Котлас обратно не думаете?
— Пока внуки не выросли, нет.
— Ну да, ну да.
За столом раскрасневшийся Тимофей рвал упаковку на подарке от родителей. Там был набор для опытов, о котором он мечтал с весны. Потом Нонна протянула ему конверт.
— Тимофей Денисович, это от меня. Как всегда.
— Спасибо, бабушка! — Тимофей не глядя сунул конверт маме: набор для опытов был сейчас важнее любых денег.
Инесса Павловна достала из сумки открытку. Нонна видела такие каждый год, на каждый день рождения и на каждый Новый год. Внутри стихи, переписанные от руки красивым бухгалтерским почерком, и больше ничего.
— Тимоша, это тебе от бабушки Инессы. Прочитай вслух.
— «Расти большим и умным, внучек, не трать напрасно…»
— Хорошо. Остальное сам потом.
Тимофей отложил открытку к коробке. Лиза положила её к конверту. Римма Тихоновна передавала салат и смотрела очень внимательно.
А потом Инесса Павловна постучала вилкой по стакану с компотом.
— Я хочу сказать пару слов. Как бабушка. Лиза, Денис, мы с вами уже обсуждали, но при Нонне Аркадьевне повторю, чтобы всё было по-честному. Деньги, которые дарят детям, — это детские деньги. Не семейные, не на хозяйство, не на коммуналку. До копейки на детей. Я завела тетрадь.
Тетрадь легла на стол. Толстая, в клетку, на девяносто шесть листов.
— Здесь будут записаны все поступления и все траты. И чеки. Лиза, чеки вклеиваешь ты.
— Мам, — сказал Денис. — Может, не сейчас?
— А когда? Сейчас как раз поступление.
Нонна посмотрела на свой конверт, лежавший рядом с открыткой. Её конверт, получалось, уже назывался поступлением.
— Инесса Павловна, — сказала она. — Это подарок. Я подарила Тимофею. Как Лиза решит, так и будет.
— Нонна Аркадьевна, я тридцать лет работала с бюджетными средствами. Если нет учёта, всё расходится. Вы же сами потом спросите, куда делись ваши деньги.
— Не спрошу.
— Спросите, все спрашивают.
Римма Тихоновна громко поставила кастрюлю с картошкой посреди стола.
— Картошку кто будет? Остынет. А картошка, между прочим, моя, без чека. Записывать будем?
Денис хмыкнул в кулак. Лиза под столом дёрнула мать за рукав. Инесса Павловна сделала вид, что не расслышала, но тетрадь не убрала.
Через две недели, в четверг, Римма Тихоновна, как всегда по четвергам, переставляла фикус.
Фикус жил в кадке, кадка была деревянная, с землёй килограммов на сорок. С понедельника он стоял у левого окна, с четверга у правого. Зачем, хозяйка не объясняла. Нонна в первый же месяц спросила, Римма Тихоновна махнула рукой: так надо. Больше Нонна не спрашивала, просто брала кадку за другой край.
— Раз-два, взяли!
— Римма Тихоновна, у меня спина.
— А у меня что, крылья? Взяли!
Дотащили. Нонна разгибалась по частям, как складной метр. Тут в калитку постучали, хотя калитка, как всегда, стояла настежь.
Пришла Инесса Павловна. С тетрадью.
— Нонна Аркадьевна, я на пять минут. Мимо шла.
Мимо Пятёрки из центра никто не ходит, но Нонна промолчала. Усадила гостью на табуретку, ту самую, дубовую. Инесса Павловна открыла тетрадь на закладке.
— Смотрите. Поступление от вас — десять тысяч. Куплены коньки хоккейные и шлем, семь тысяч восемьсот, чек вклеен. Остаток две двести. Лиза говорит, что тысячу двести потратила на интернет.
— Ну и что?
— Нонна Аркадьевна. Интернет — это общая семейная статья.
— Тимофей Денисович по интернету уроки делает. Им задают на платформе.
— Вот и Лиза так говорит. Слово в слово. Вы договорились?
— Мы с ней про эти деньги вообще не говорили.
— Тем более. Оставшаяся тысяча совсем без чека. Говорит, на обеды в школе. А где квитанция?
— Инесса Павловна, вы с меня отчёт хотите?
— Ни в коем случае. С вас ничего. С Лизы. Но вы же должны понимать: деньги ваши, и мне неприятно, что они расходятся непонятно на что.
Римма Тихоновна, стоявшая у фикуса, повернулась.
— А ваши где?
— Простите?
— Ваши деньги в этой тетради где? Сколько ни гляжу, у вас всё «поступление от Ведерниковой». А от Суровой?
— Я вкладываюсь по-другому, — ровно ответила Инесса Павловна. — Временем. Я вожу Тимофея на английский по субботам.
— Это да, — согласилась Нонна. — По субботам вы его возите. А домой оттуда кто забирает?
— Ну… Денис.
— Денис Олегович. Ясно.
Инесса Павловна закрыла тетрадь, встала и стряхнула с юбки что-то невидимое.
— Я просто хочу, чтобы у детей всё было по-честному. А вы, Нонна Аркадьевна, обижаетесь, как будто я вас в чём-то подозреваю.
— Я не обижаюсь.
— Вот и хорошо. Тогда передайте Лизе, пусть до воскресенья найдёт чек на тысячу.
И ушла, не закрыв калитку. Калитка всё равно не закрывалась.
Римма Тихоновна подошла к окну, будто проверить, хорошо ли встал фикус.
— Ведерникова, у меня свекровь была, царство ей небесное. Та яйца в курятнике пересчитывала утром и вечером. Куры её, яйца её, а курятник мужнин. Так и прожили. Она двадцать лет считала, я двадцать лет терпела.
— А потом?
— А потом она померла, а я кур продала. Видеть их не могу.
В воскресенье Лиза приехала одна, без детей. Села на кровать в комнате Нонны и долго молчала, вертела в руках телефон.
— Мам. Ты только не начинай.
— Я не начинаю.
— Ты уже начала, у тебя лицо такое.
— Нормальное лицо. Говори.
— Мам, может, хватит конвертов? Ну правда. Подари что-нибудь вещью. Или вообще ничего. Я каждую неделю у неё отчитываюсь, как на ревизии. Она мне вчера в одиннадцать вечера звонила: «Лиза, а где чек на ботинки Варе?» А я эти ботинки на свою зарплату брала, не из твоих денег. Говорю: «Инесса Павловна, это мои». А она: «Тогда почему в магазине детской обуви?» Мам, ну не могу же я ей объяснять, что у меня тоже есть деньги!
— А Денис Олегович что?
— Денис говорит: мама одна, ей скучно, пусть пишет. Ему-то что, он не вклеивает.
Нонна смотрела на дочь. Лизе тридцать три, двое детей, работа в регистратуре поликлиники, по вечерам подработка: ведёт кому-то сайты. А сидит у матери на кровати с таким видом, будто она в пятом классе и потеряла сменку.
— Лиза. Ты эту тетрадь в руках держала?
— Конечно, я ж туда клею.
— Денег Суровой там сколько?
— Мам, ты опять всех по фамилии. Ноль там её денег. Она считает, что раз тридцать лет бюджет вела, то ей виднее, куда чужие деньги девать. Сама так и сказала: я не обязана ничего дарить, я обязана следить.
— Обязана, значит.
— Мам, ты слышала, что я сказала? Не дари больше деньгами. Ради меня.
Лиза уехала. Нонна посидела, потом встала и попробовала сдвинуть кровать, чтобы подмести за ней. Кровать была железная, с панцирной сеткой, и не сдвинулась. Нонна села на пол, прямо на половик, и подождала, пока перестанет тянуть в боку. Куртка на спинке стула перевешивала из-за гайки в кармане и медленно съехала на пол.
Римма Тихоновна заглянула в дверь.
— Ты чего на полу?
— Подметаю.
— Без веника?
— Примеряюсь.
С того вечера Нонна завела свою тетрадь. Обычную, школьную, на восемнадцать листов, купила в киоске у остановки.
Вечерами сидела на кухне у Риммы Тихоновны и записывала столбиком. «Тимофею коньки — 7800 (Лиза)». «Варе билеты в кукольный — 1100». «Обоим мандарины — 340». «Тимофею клей для опытов — 210».
Римма Тихоновна подошла сзади и долго читала через плечо.
— Это что такое?
— Ничего.
— Ты ж ей сказала, что отчитываться не будешь.
— Не буду.
— А это тогда что?
Нонна закрыла тетрадь и положила сверху ладонь.
— Римма Тихоновна, вы калитку закрыли?
— Ты мне зубы не заговаривай.
— Закрыли или нет?
— Да она ж не закрывается!
— Вот и я о том же.
Хозяйка ушла к себе, ворча что-то про котласских. Нонна убрала тетрадь под матрас. Почему туда, она и сама не знала.
В ноябре Инесса Павловна позвонила сама. Нонна была на складе, принимала машину с цементом. Мешки по пятьдесят килограммов шли на весы паллетами, она записывала, водитель курил у ворот.
— Нонна Аркадьевна, я по делу. У меня предложение.
— Слушаю, Инесса Павловна.
— Чтобы с Лизой больше не было путаницы, я открыла вклад. Для внуков. Вы больше не дарите деньги в конвертах, а переводите прямо туда. Там проценты, всё прозрачно, и Лизе отчитываться не надо. Я вам реквизиты пришлю.
— Вклад на кого открыт?
— На меня, конечно, на кого же ещё. Дети несовершеннолетние, а Лиза… сами знаете.
— Не знаю. Что Лиза?
— Нонна Аркадьевна, давайте без этого. Я вам реквизиты пришлю.
Нонна посмотрела на весы. Паллета показывала на двадцать килограммов меньше, чем в накладной. Водитель у ворот затушил сигарету и вдруг очень заинтересовался колесом своей машины.
— Инесса Павловна, я перезвоню. У меня тут недостача.
Вечером она зашла в банк возле остановки. Девушка-консультант, совсем молоденькая, выслушала её, не переставая печатать.
— Если вклад открыт на имя бабушки, это её деньги, — спокойно сказала она. — Распоряжается ими только она, а если что случится, они пойдут её наследникам, не внукам. Хотите копить именно детям — можно открыть вклад в пользу внука или счёт на его имя. Только до четырнадцати лет снять оттуда детские деньги можно лишь с разрешения опеки.
— Спасибо, девушка.
— Не за что. Вклад у нас открывать будете?
— Подумаю.
Дома Римма Тихоновна выслушала и хлопнула ладонью по клеёнке.
— Ну Сурова! Ну даёт! Своих ни копейки, а чужие под себя тянет и называет это заботой!
— Римма Тихоновна, может, она правда хочет как лучше.
— Ты сама-то в это веришь?
— А как же. Она главбух. Ей учёт нужен.
— Ведерникова, ты её защищаешь, что ли?
Нонна не ответила. Достала из-под матраса тетрадь и записала: «Варе колготки, 3 пары — 690».
Римма Тихоновна посмотрела на неё и ушла переставлять фикус. Был вторник. Никогда раньше она не переставляла его во вторник, но Нонна без вопросов пошла помогать.
Перезванивать Нонна так и не стала. Инесса Павловна тоже.
Варе в декабре исполнялось семь. Лиза собиралась отмечать дома, в своих тридцати восьми метрах.
— Мам, у Риммы Тихоновны неудобно. Она в прошлый раз Инессе Павловне про картошку сказала, та до сих пор помнит.
— Хорошо, что помнит.
— Мам!
Но Римма Тихоновна всё решила сама. Позвонила Лизе, сказала, что купила торт и что «если ко мне не придёте, сама съем и умру от сахара, будет на вашей совести». Пришли.
Нонна снова таскала табуретки. На этот раз позвала Дениса.
— Денис Олегович, бери две, они лёгкие.
Денис взял две дубовые табуретки и крякнул.
— Ничего себе лёгкие. Нонна Аркадьевна, как вы их одна носите?
— Я тридцать лет по пять тонн поднимала.
— Краном же.
— Ну и что. Кран за меня думал, что ли?
Денис поставил табуретки, перевёл дух и, глядя в сторону, вдруг спросил:
— Мама вам про вклад говорила?
— Говорила.
— Я ей сказал, что не надо. Она обиделась. Говорит, я неблагодарный.
— А ты?
— А что я, я ей сын. Нонна Аркадьевна, она не со зла, правда. После папы она одна осталась, у неё вся жизнь в этой тетради. Раньше на работе отчёты, а теперь…
— А теперь Лиза.
— Ну да. Лиза.
Он постоял, переступил с ноги на ногу и пошёл за третьей табуреткой.
Конверт Нонна приготовила заранее. На семь лет — семь тысяч. На конверте написала крупно, печатными буквами, чтобы Варя прочитала сама: «ВАРЕ. НА ЧТО САМА ЗАХОЧЕТ».
Инесса Павловна пришла с открыткой, как всегда. Варя уже бегло читала и прочитала стихи вслух, старательно, строчку за строчкой, а потом вежливо поблагодарила, как учили. Тогда Нонна отдала ей конверт.
— Варвара Денисовна, это тебе.
Варя прочитала надпись вслух. Посмотрела на маму, потом на бабушку Инессу.
— На что сама захочу?
— На что сама захочешь.
— И в тетрадку не писать?
Стало тихо. Лиза уставилась в тарелку. Денис закашлялся. Инесса Павловна сидела очень прямо, как человек, который заметил в балансе ошибку и понимает, что ошибка его собственная.
— Варенька, — мягко сказала она, — бабушка Нонна пошутила. Деньги детям нужно тратить с умом. Взрослые помогут.
— А бабушка Нонна написала: сама.
— Нонна Аркадьевна…
— Инесса Павловна, — ровно сказала Нонна. — Подарок Варин. Пусть она и решает. Если купит на все семь тысяч жвачки, значит, это будет её жвачка.
— Вы понимаете, что это непедагогично?
— Понимаю.
Римма Тихоновна внесла торт. Торт был тяжёлый, трёхъярусный, хозяйка несла его через комнату на вытянутых руках, откинувшись назад. Денис вскочил и подхватил. Римма Тихоновна выпрямилась, потёрла поясницу и громко сказала:
— Мне лично никто ни разу ничего не дарил «на что сама захочу». За семьдесят восемь лет ни разу. Варька, ты везучая.
Варя думала неделю. Конверт держала под подушкой и никому не показывала. Лиза рассказывала по телефону, что каждое утро дочь его пересчитывает: одна тысяча, две тысячи, три — до семи. Потом обратно.
— Мам, она меня спрашивала, сколько стоит морская свинка.
— Ну и пусть купит свинку.
— Мам, у нас тридцать восемь метров!
— Свинке много не надо.
— Мам, ты специально?
В субботу Варя попросилась в торговый центр. Повёл Денис. Всю дорогу Варя не выпускала его руку, а другой держалась за внутренний карман, где лежал конверт. Денис потом рассказывал Нонне, что дочь два часа водила его по магазинам и к концу у него болели ноги, будто он смену отстоял.
Купила она три вещи. Себе маленькую мягкую сову за девятьсот рублей. Бабушке Нонне шерстяной пояс на поясницу, такой продавали в аптеке, за тысячу восемьсот. И бабушке Инессе калькулятор с большими кнопками за тысячу двести.
— Варенька, зачем бабушке калькулятор? — спросил у кассы Денис.
— Чтобы она быстрее считала и не сидела долго над тетрадкой. Тогда она будет с нами в лото играть.
Оставшиеся три тысячи сто Варя положила обратно в конверт и сказала, что подумает потом.
В воскресенье калькулятор вручили. Нонны при этом не было, ей рассказала Лиза: позвонила вечером и шептала в трубку, видимо из ванной.
— Мам, ты не поверишь. Она взяла калькулятор, открыла тетрадь и спрашивает: «Варя, а как это записать? Это ведь на детей?» А Варя: «Нет, бабушка, это на тебя». Бабушка: «Тогда это нецелевое расходование». А Варя: «А что такое нецелевое?» И Денис, мам, представляешь, Денис говорит: «Мама, это значит, что Варя потратила свои деньги на тебя, потому что ей так захотелось. И тебе остаётся только сказать спасибо».
— И что Сурова?
— Сказала спасибо. Потом пошла на кухню и долго стояла у окна. Потом вышла и спросила Варю, умеет ли она в лото.
— А тетрадь?
— Тетрадь не знаю. Лежит у неё в сумке.
Пояс Нонна надела в тот же вечер. Пояс тянул, кололся сквозь футболку, перестёгивать пришлось несколько раз. Римма Тихоновна смотрела на это из дверей, привалившись к косяку: ноги у неё к вечеру гудели.
— Ну что, помогает?
— Пока не знаю. Неудобно.
— Неудобно, зато внучкин.
— Ну да, внучкин.
— Ведерникова, а ты его в свою тетрадку запишешь?
— Куда?
— В ту, что под матрасом. Я в своём доме всё знаю.
Нонна помолчала, достала тетрадь и долго держала её на коленях. Потом открыла последнюю страницу и написала: «От Вари мне — пояс». Цену ставить не стала.
— Ведерникова, ты ненормальная, — с явным удовольствием сказала Римма Тихоновна.
— Как скажете, Римма Тихоновна.
— А калитку закрыла?
— Закрыла.
За несколько дней до Нового года, в четверг, Инесса Павловна опять пришла на Пятёрку. Нонна была на складе, и Римма Тихоновна взялась переставлять фикус одна. Когда Нонна вернулась, кадка стояла на полпути между окнами, а хозяйка сидела рядом на табуретке и тяжело дышала. Инесса Павловна стояла в дверях, в сапогах, на половике, и обеими руками держалась за ремень сумки.
— Нонна Аркадьевна. Я на пять минут.
— Мимо шли?
— Нет, — сказала Инесса Павловна. — Не мимо. К вам.
Нонна сняла куртку и повесила на спинку стула. Куртка, как всегда, съехала набок из-за гайки. Инесса Павловна проводила её взглядом, но ничего не сказала.
— Сначала фикус, — сказала Нонна. — Инесса Павловна, берите за тот край.
— Я?
— Вы. Римма Тихоновна сегодня уже наработалась.
Инесса Павловна поставила сумку на пол, сняла перчатки, взялась. Подняли. Кадка накренилась в её сторону, Инесса Павловна охнула и выругалась интеллигентно, по-бухгалтерски: «Да что ж такое!» Но донесли. Поставили у правого окна. Инесса Павловна выпрямилась и долго растирала ладони, на которых остались красные полосы от края кадки.
— Сколько он весит?
— Килограммов сорок, — сказала Римма Тихоновна. — Без чека.
Инесса Павловна посмотрела на неё и вдруг коротко засмеялась. Потом достала из сумки два конверта, тонких, белых, самых обычных.
— Нонна Аркадьевна, я хотела спросить. Это нормально, если я детям на Новый год по пятьсот рублей положу? Я никогда деньгами не дарила. У нас в семье так было не принято, мама считала, что деньги детей портят. И я как-то тоже…
— Нормально, Инесса Павловна.
— А на конверте что написать? Я думала: «На полезное». Или «На книги».
Нонна помолчала.
— Варвара Денисовна вам бы подсказала, что написать.
Инесса Павловна достала ручку, ту самую, которой записывала в тетрадь поступления, подумала и медленно, печатными буквами, как пишут в первом классе, вывела что-то на обоих конвертах. Нонна видела только, что надпись короткая. Читать не стала.
— А тетрадь? — не удержалась Римма Тихоновна.
— Тетрадь я Лизе отдала, — сказала Инесса Павловна, натягивая перчатки. — Пусть сама решает, вести её или нет. Там всё равно последняя запись про калькулятор, и я так и не поняла, в какую графу её ставить.
Уходя, она закрыла калитку на крючок. Крючок не держал, калитка тут же снова приоткрылась. Инесса Павловна постояла, посмотрела на неё, подтолкнула ещё раз и пошла к остановке.
Римма Тихоновна смотрела в окно.
— Ведерникова. Ты ей про вклад так ничего и не сказала?
— А что говорить. Я туда ничего не переводила.
— Тогда чего ты ей «нормально» сказала таким голосом, будто сама ей должна?
Нонна не ответила. Сунула руку в карман куртки, нащупала гайку, подержала. Карман оттягивался всё так же. Достала из-под матраса тетрадь, открыла, посмотрела на столбики, на «От Вари мне — пояс» без цены. Закрыла и положила обратно.
Утром она встала на весы. Колено привычно заныло.
— Ну что там? — крикнула из кухни Римма Тихоновна.
— Как вчера.
— А вчера сколько было?
— Не помню.
— Тогда зачем встаёшь?
Нонна сошла с весов, надела внучкин пояс и, как всегда, долго перестёгивала его на спине.
— Калитку закрыла? — спросила хозяйка.
— Она не закрывается, Римма Тихоновна.
— Знаю, — сказала Римма Тихоновна. — Но ты всё равно закрой.
«Твоя мать важнее меня?» — спросила я у мужа, когда увидела разграбленный шкаф, и его ответ решил всё