Телефон зазвонил в половину седьмого утра. Я уже сидела в Камри с термосом кофе, готовилась к смене. На экране высветилось имя: «Люда». Сбросила. Через десять секунд повторился звонок. Снова сбросила. На третий раз взяла трубку, зная, что сестра не отстанет.
— Что? — выдохнула я в трубку.
— Галка, ты где?
Людмила говорила так, будто каждое слово давалось с трудом. Натянутость сквозила в интонации, словно струна вот-вот лопнет.
— На работе. В смысле, еду на работу.
— Приезжай к маме. Срочно. Нам надо поговорить.
Я сжала руль покрепче. Утренний город только начинал просыпаться, светофоры мигали желтым в пустоте проспектов.
— Люд, у меня заказы. Не могу.
— Галина, это серьезно. Речь идет о семье. Приезжай к обеду.
Гудки. Сестра отключилась первой, как всегда. Я швырнула телефон на пассажирское сиденье, выругалась сквозь зубы. От семейных сборищ никогда ничего хорошего не выходило. Полгода назад они собирались обсуждать «несправедливое завещание отца». Тогда я просто ушла, хлопнув дверью так, что затряслась посуда в серванте.
Что-то в Людмилином голосе сегодня заставило отменить утренние заказы. К двенадцати я подъехала к материнскому дому — хрущевке на окраине с облупленными стенами, покосившимся козырьком подъезда и граффити на первом этаже. Дворовые мальчишки здесь рисовали одно и то же: кривые буквы «Спартак» и непристойности про «Динамо».
Дверь открыла мама. Нина Степановна стояла на пороге сухонькая, с крашенными в рыжий волосами и вечно недовольным выражением лица. Морщинки у губ углубились, когда она прищурилась.
— А, Галька. Заходи. Сапоги сними, пол помыла.
Я разулась, прошла на кухню. За столом сидели Людмила с Геннадием. Сестра выглядела так, будто неделю не спала: лицо отекшее, мешки под глазами, помада размазана. Геннадий барабанил пальцами по столешнице, избегал смотреть на меня. Я уселась на табуретку, ощутила, как напряжение сгустилось в воздухе.
— Здорово, — бросила я.
— Садись, садись, — засуетилась мама.
Она наливала мне чай из заварника, потом придвинула сахарницу. Движения мелкие, суетливые.
— Мы тут посоветоваться хотели.
— О чем?
Людмила с Геннадием переглянулись. Сестра глубоко вздохнула, пальцы сцепила в замок.
— Галь, у нас проблемы. Большие. Нам нужна помощь.
— Какие проблемы?
— Денежные, — буркнул Геннадий.
Он наконец поднял на меня глаза. Взгляд тяжелый, мутный.
— Мы взяли кредит. Под залог квартиры. На бизнес. Не пошло. Теперь банк требует гасить долг, мы не можем.
Я отпила чаю, поставила кружку на клеенку. Чай был слишком горячим, обжег язык.
— И что я тут делаю?
— Галка, — мама взяла меня за руку, сжала так, что побелели костяшки. — Надо продать папину машину. Ты же все равно на ней не ездишь…
— Как не езжу? — вырвала руку. — Я на ней работаю. Каждый день. Это мой хлеб.
— Ну поработаешь на другой, — отмахнулась Людмила. — Галь, речь идет о нашем доме. О крыше над головой. У нас дети.
— У вас кредит, который вы взяли сами. Я тут при чем?
— При том, что ты сестра!
Людмила вскинулась, голос взлетел до визга. Она ударила ладонью по столу, кружки звякнули.
— При том, что папа оставил тебе машину, нам — ничего! Это несправедливо!
Я усмехнулась. Знала, что до этого дойдет.
— Люд, он оставил тебе долю в этой квартире. Ты же прекрасно знаешь.
— Долю, — фыркнула она. — Я не могу продать долю, пока мама живет здесь. Ты получила машину — ликвидное имущество.
— Люда, хватит, — перебил Геннадий. — Галина, давай по-человечески. Машина стоит тысяч семьсот. Нам нужно пятьсот, чтобы закрыть самый горящий долг. Продашь — двести тебе останется. Честно же?
Я поставила кружку на стол резко. Чай выплеснулся на клеенку, растекся темным пятном. Мама ахнула, потянулась за тряпкой.
— Вы офигели? Я должна продать единственное, что у меня есть, чтобы вы выкрутились из своих долгов?
— Это семья, — произнесла мама тихо, твердо. — Папа бы не хотел, чтобы мы ссорились.
— Папа завещал мне эту машину, потому что знал — я буду ее беречь. Не продам через месяц, чтобы спустить на хрен знает что.
— Ты что хочешь сказать? — взвилась Людмила. — Что я разбазариваю?
— Разве нет? — встала я. — Геннадий, сколько у тебя бизнесов за пять лет прогорело? Три? Четыре? Может, хватит играть в предпринимателя и пойти работать нормально?
Геннадий побагровел. Сжал кулаки, костяшки побелели. Вены вздулись на шее.
— Ты, мелкая…
— Гена, не надо, — мама схватила его за плечо.
— Галя, ну что ты злишься? Мы же не заставляем. Просим. По-семейному.
Я посмотрела на них. Мама улыбалась заискивающе, Геннадий перекосился, Людмила отвернулась к окну — не хотела показывать слезы.
— Нет, — сказала я. — Нет, нет и нет. Машину не продам. Если хотите помочь, могу дать пятьдесят тысяч. Это всё, что у меня есть сейчас.
— Пятьдесят тысяч? — Людмила резко обернулась. — Ты смеёшься? Нам нужно пятьсот!
— Значит, не судьба, — ответила я.
Пошла к выходу. Мама побежала следом.
— Галька, ну подожди. Ты хоть подумай. Мы же родные, — голос дрожал.
Я остановилась в прихожей, натягивая сапоги.
— Мам, вы никогда не считали меня родной. Я всегда была лишней. «Галька не туда поступила, Галька не так живёт, Галька не замужем». Папина машина — это моё. И я не отдам.
Хлопнула дверью, вышла.
Следующие три дня старалась не думать о разговоре. Возила пассажиров, слушала истории, копила на зимнюю резину. Камри была старенькая, двухтысячного восьмого года выпуска, крепкая ещё. Папа купил её за год до смерти, собирался ездить на дачу. Не успел.
Гараж снимала в кооперативе на Северной. Старый кооператив — ряды железных боксов, вечный запах бензина, ржавчины. По соседству стоял гараж Леонида, мужика лет пятидесяти, он там чинил свой Москвич.
В четверг вечером вернулась с последнего рейса, закатила машину. Леонид окликнул:
— Галь, ты чего хмурая?
— Да так, семейные дела, — отозвалась я.
— А, понятно, — он вытер руки тряпкой, подошёл ближе. — Слушай, тут днём приходили какие-то типы. Спрашивали, чья это Камри, не продаётся ли. Я говорю, не знаю, хозяйка сама скажет. Они визитку оставили.
Протянул мятую карточку. «Автовыкуп. Дорого. Быстро. Наличные». Телефон.
— Спасибо, Лень. Я им не звонила, — сказала я. — Странно.
— Ну может, кто из соседей навёл, — пожал плечами Леонид. — Или по номерам пробивают.
Сунула карточку в карман, не придала значения.
Следующим утром пришла открывать гараж — замок сорван. Железная дверь распахнута. Я замерла. Сердце ухнуло вниз.
Машина стояла на месте. Капот открыт, на асфальте валяются инструменты, провода. Кто-то пытался завести без ключа или снять аккумулятор.
Кинулась внутрь, осмотрела салон. Ничего не пропало, только стекло с водительской стороны разбито. Мелкие осколки усыпали сиденье.
— Лео! — заорала я. — Леня!
Он выбежал из гаража в трениках, растянутой майке.
— Чего? — увидел мой гараж, присвистнул. — Вот суки. Ты в полицию звонила?
— Щас позвоню, — выдохнула я.
Полиция приехала через полтора часа. Участковый, молодой парень с равнодушным лицом, записал заявление, осмотрел гараж, пожал плечами.
— Ну что я вам скажу. Попытка угона. Не получилось, видать, испугались чего. Замок поменяйте, сигнализацию поставьте.
— А искать будете? — спросила я.
— Будем, конечно, — ответил он. — Вы только не особо надейтесь. Таких дел у нас…
Махнул рукой, уехал.
Я осталась сидеть на перевёрнутом ящике возле гаража, смотрела на разбитое стекло. Леонид принёс чай из термоса.
— Галь, ты думаешь, это случайность? — спросил он тихо.
— Не знаю, Лень, — потерла лицо ладонями. — Не знаю.
Внутри уже зрело подозрение.
Вечером позвонила мама.
— Галька, ты как?
— Нормально, — коротко ответила я.
— Слушай, а чего у тебя с гаражом что-то случилось? Люда говорит, видела в новостях районных, что в кооперативе на Северной вскрывали гаражи.
Меня передёрнуло.
— Откуда Люда знает? — спросила я резко.
— Ну… не знаю, — мама замялась. — Может, кто сказал. Ты главное, береги себя. И машину.
Она положила трубку, и я сжала телефон так сильно, что пальцы побелели, кровь отхлынула.
На следующий день поехала к Людмиле. Припарковалась у её дома – пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, вечно воняющая кошками и капустой. Поднялась на четвёртый этаж, позвонила. Дверь распахнул Геннадий, увидел меня и скривился так, будто проглотил что-то кислое.
– Чего тебе надо?
– Людку позови.
Он скрылся в глубине квартиры, оставив дверь приоткрытой. Минуту спустя появилась Людмила – засаленный халат, сигарета в пальцах, немытые волосы.
– Ты чего припёрлась?
– Людк, это ты вскрывала мой гараж?
Она дёрнулась, словно её током ударило.
– Ты о чём вообще?
– Не ври мне. Я знаю, что вы с Геннадием за этим стоите. Кто ещё в курсе, где я держу машину? Кто ещё так отчаянно хочет, чтобы я её продала?
Людмила затянулась, выдохнула дым прямо мне в лицо – медленно, нагло.
– Пошла ты. Вообще понятия не имею, где у тебя гараж.
– Ага, конечно. Тогда откуда маме известно про взлом?
– Может, по телевизору показали, – бросила она, отводя взгляд.
– Не показывали. Я проверяла.
Людмила нервно затушила сигарету в консервной банке на подоконнике, пепел просыпался на пол.
– Галка, отвали уже. Мне не до твоих параной.
Она попыталась захлопнуть дверь, я упёрлась ногой в косяк.
– Если ещё раз попытаешься влезть в жизнь, я подам заявление в полицию. Не просто на неизвестных хулиганов, на тебя лично. Я найду доказательства.
– Да пошла ты! – заорала Людмила и толкнула дверь изо всех сил.
Едва успела отдёрнуть ногу. Дверь захлопнулась с грохотом, эхо разнеслось по лестничной клетке. Я стояла там, дрожа от ярости и бессилия, слушала, как за дверью Людмила кричит что-то Геннадию, потом всё стихло.
Через два дня мама снова позвонила.
– Галь, приезжай, умоляю. Нам надо всё обсудить спокойно, по-человечески.
– Мне не о чем с вами говорить.
– Галя, Людка в больнице лежит. Ей плохо. Давление зашкаливает, сердце барахлит. Врачи говорят – нервы, стресс. Приезжай, пожалуйста.
Я приехала, причём не из жалости, скорее из любопытства.
Мама открыла дверь заплаканная, в застиранном старом халате, глаза красные, опухшие.
– Заходи, доченька.
На кухне сидел Геннадий. Выглядел он паршиво – небритый, с воспалёнными глазами, от него несло перегаром.
– Садись, Галина, – произнёс он глухо, даже не поднимая головы.
Села напротив. Молчала, ждала.
– Что случилось?
– Людка слегла. Ей реально плохо. Скорую вызывали ночью, положили в кардиологию. – Он потёр лицо ладонями, кожа на щеках обвисла, словно постарел за неделю. – Галина, я скажу тебе правду. Да, это я нанял пацанов, чтобы вскрыли гараж. Не угнать машину хотел, просто напугать тебя. Думал, испугаешься и продашь.
Меня затрясло. Руки сами сжались в кулаки.
– Ты… совсем охренел?
– Я в отчаянии, понимаешь? – Он повысил голос, сразу сник обратно. – У нас долг не пятьсот тысяч. У нас два миллиона. Мы влезли по самые уши. Людка взяла кредиты на себя, не сказала мне ничего. Потом я взял, чтобы закрыть её долги. Теперь нас обоих коллекторы достали до ручки. Им угрожают. Дети боятся в школу ходить.
Я молчала, переваривала услышанное. Мама всхлипывала, вытирала нос мятым платком.
– И ты думаешь, что машина решит проблему на два миллиона?
– Нет, – покачал головой Геннадий, – конечно нет. Хотя бы даст передышку. Хотя бы закроем самый горящий долг, нам перестанут названивать каждый день, угрожать.
– Через месяц вы опять придёте просить?
– Не знаю, – он уткнулся лицом в ладони, плечи затряслись. – Правда не знаю, Галина.
Мама подошла, обняла меня за плечи – неловко, как будто забыла, как это делается.
– Галька, ну помоги. Прошу тебя. Это же Людка, сестра твоя. У неё дети маленькие.
Я высвободилась из объятий, отстранилась.
– Мам, где вы были, когда мне было плохо? Когда я в девятнадцать съехала из дома, потому что Людка сказала: я ей мешаю? Когда жила в общаге и экономила на еде, чтобы купить учебники? Вы хоть раз спросили, как у меня дела?
Мама отшатнулась, словно я её ударила.
– Галь, ну ты же справлялась сама…
– Потому что выбора не было! Людке всегда помогали. Ей папа комнату купил, когда замуж выходила. Ей ты деньги давала на мебель, на коляску, на всё подряд. Мне что досталось? Машина, когда отца уже не стало. И то по завещанию, не просто так.
Геннадий поднял голову, посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
– Значит, не поможешь?
Я встала.
— Я дам вам сто тысяч. Это все, что могу. Остальное решайте сами.
— Сто тысяч? — он горько усмехнулся. — Капля в море.
— Тогда объявляйте себя банкротами. Или продавайте квартиру.
— Мою квартиру не троньте, — вмешалась мама. — Я не подпишу.
— Вот и разбирайтесь, — я пошла к выходу.
— Галина! — окликнул меня Геннадий. — Если Людка помрет, это будет на твоей совести.
Я обернулась.
— Если Людка помрет, это будет на вашей с ней совести. Вы сами влезли в долги. А я не обязана расплачиваться за чужие ошибки.
Я ушла.
Ночью не спалось. Ворочалась в постели, смотрела в потолок. Мне было противно, тошно, страшно. Людмила в больнице. Геннадий на грани. Мама в слезах. А я — жадная сука, которая не хочет расстаться с машиной.
Но это была не просто машина. Это было последнее, что связывало меня с отцом. Моя работа, доход, независимость.
Утром я поехала в больницу. Людмила лежала в палате на троих, бледная, с капельницей в руке. Увидела меня, отвернулась к стене.
— Людк, — я подошла к кровати.
— Чего пришла? Поглумиться?
— Людка, я хочу помочь. Но не так.
Она повернулась ко мне. Глаза красные, опухшие.
— А как?
— Я дам тебе сто тысяч сейчас. И еще сто — через три месяца. Это все, что у меня есть и будет. А машину не трогай.
Людмила закрыла глаза.
— Двести тысяч нам не помогут.
— Тогда подавайте на банкротство через суд. Долги спишут, а квартиру… ну, хотя бы перестанут доставать коллекторы.
— Ты все знаешь, да? — она усмехнулась. — Умная. А я дура.
— Ты не дура. Попала в беду. Но это беда твоя, Людмила. Не моя.
Она молчала. Потом тихо сказала:
— Уйди.
Я ушла.
Прошло две недели. Я перевела Людмиле сто тысяч. Она не поблагодарила. Геннадий написал в мессенджере: «Спасибо. Хоть что-то».
Мама звонила каждый день, причитала, просила приехать. Я не ездила.
А потом, в субботу вечером, когда я мыла машину возле гаража, подъехал Геннадий. Один. Вышел из своих Жигулей, подошел.
— Привет, Галина.
— Привет.
— Можно поговорить?
— Говори.
Он оглядел Камри, провел рукой по крылу.
— Хорошая машина. Папа берег ее.
— Да.
— Знаешь, я тут подумал. Ты права. Мы сами виноваты. Я не умею в бизнес. Людка не умеет считать деньги. Мы долбанные неудачники.
— Геннадий…
— Дай досказать. — Он глубоко вздохнул. — Я устроился на завод. Слесарем. Буду пахать в две смены. Людка нашла работу — в столовой, посуду мыть будет. Нам хватит на жизнь и чтобы платить по кредитам понемногу. Через пять лет, может, выкарабкаемся.
Я молчала, не зная, что сказать.
— А насчет гаража — прости. Это было по-скотски. Я понимаю.
— Ладно, — выдавила я.
Он кивнул, сел в машину и уехал.
Я стояла с губкой в руках, глядя ему вслед. Внутри что-то сжалось и отпустило.
Прошло полгода. Людмила давно выписалась из больницы, пошла на поправку. Мы изредка перезванивались, холодно, как чужие. Мама обижалась, что я не приезжаю на семейные обеды. Я объясняла, что занята.
Геннадий действительно работал на заводе. Людмила — в столовой. Дети пошли в обычную школу, без репетиторов и кружков. Жили скромно.
Я возила пассажиров, копила на ремонт двигателя. Камри уже дышала на ладан, я не собиралась ее бросать.
Однажды вечером, когда я заезжала в гараж, Леонид окликнул меня:
— Галь, слышал, у сестры проблемы были. Ничего, выкарабкаются?
— Выкарабкаются, — кивнула я.
— А ты молодец, что не продала машину, — он хлопнул меня по плечу. — Правильно сделала. Это твое.
Я улыбнулась.
— Да, Лень. Мое.
Я закрыла гараж на новый замок. Села в машину, завела мотор и покатила домой. Салон встретил меня запахом старого кожзама, смешанным с бензином. Включила радио. Зазвучала песня — та самая, под которую отец напевал на кухне по вечерам.
Я тихонько подпевала. Думала о том, что поступать правильно — не значит помогать всем подряд. Иногда правильно просто не дать себя растоптать.
На Новый год я намеренно не сделала салат с красной икрой, который требовала свекровь. Решила проверить, как она поведёт себя…