Ирина перечитывала сообщение четвёртый раз, хотя текста там было на три секунды. «Ира, привет. Это Андрей Сомов. Помнишь меня? Нашёл тебя через Наташку Филиппову. Давно хотел написать». Телефон она держала под столом, потому что Зоя Павловна, начальница, терпеть не могла, когда в рабочее время кто-то сидел в телефонах. А у Ирины и без того отчёт горел — квартальный, по закупкам, который нужно было сдать до пятницы.
Сомов. Андрей Сомов. Высокий, с чёлкой, на первом курсе сидел через ряд, всегда шутил на лекциях по экономике так, что даже преподаватель улыбался. Они тогда пару раз ходили в кино всей компанией, один раз он её проводил до общежития и, кажется, хотел поцеловать, но она юркнула в дверь. Было это двадцать лет назад. Целую жизнь назад.
— Ты чего сидишь как неживая? — спросила коллега Света, проходя мимо с кружкой. — Зоя уже два раза в коридор выглядывала.
— Работаю я, — Ирина убрала телефон в сумку. — Просто задумалась.
— Задумалась она, — хмыкнула Света. — Ну-ну. С таким лицом только о работе и думают.
Ирина весь день ходила сама не своя. Отчёт кое-как доделала, допустив две ошибки, которые потом нашла только дома. Сомову не ответила, но перечитала сообщение ещё раз семь, пока ехала в автобусе с работы.
Дома всё было как всегда. Дима сидел на кухне, ел разогретую вчерашнюю гречку с котлетой и смотрел в телефон какое-то видео про рыбалку. Катька, старшая, четырнадцать лет, сидела у себя в комнате с наушниками. Лёшка, десять лет, носился по коридору с мячом, хотя ему сто раз говорили, что в квартире не играют.
— Лёша, прекрати, — сказала Ирина, снимая туфли. — Соседи снизу опять придут ругаться.
— Они не придут, они на дачу уехали, — со знанием дела ответил сын.
— Суп я разогрел, если что, — сказал Дима, не отрываясь от телефона. — Там ещё от воскресенья оставался.
— Спасибо, — сказала Ирина.
Вот и весь разговор за вечер. Потом она помыла посуду, проверила у Лёшки уроки, поругалась с Катькой из-за того, что та не вынесла мусор, и легла. Дима уже спал, отвернувшись к стене. Храпел ровно, привычно, как метроном.
Пятнадцать лет.
Не то чтобы Ирина их не помнила. Помнила прекрасно — и как Катьку из роддома забирали, и как ипотеку брали на двушку за два с половиной миллиона, и как Дима три месяца без работы сидел, когда завод на реконструкцию закрылся. Он тогда каждый день ходил на собеседования, злился, молчал, и она боялась, что он сорвётся. Не сорвался. Устроился на другой завод, стал начальником участка, зарплату получал семьдесят пять тысяч. Стабильно, надёжно, без сюрпризов. Как и всё остальное в их жизни.
Сомову она ответила на следующий день. Написала коротко: «Привет, Андрей, конечно помню. Как дела?» И тут же пожалела, потому что «как дела» — это приглашение к разговору, а она не была уверена, что хочет этот разговор вести.
Андрей ответил через минуту, как будто сидел и ждал. Оказалось, он развёлся три года назад, живёт в их городе, работает в какой-то строительной фирме. Дети — сын двадцать один год, уже сам по себе. Писал легко, шутил, вспоминал университет.
«Помнишь, как Витька Горелов на экзамене шпаргалку уронил прямо на стол преподавателю?»
Ирина рассмеялась. Помнила. И Витьку, и тот экзамен, и себя — двадцатилетнюю, в джинсовой юбке и кроссовках, с хвостом на макушке. Казалось, это была какая-то другая женщина. Вообще не она.
Переписывались неделю. Потом Андрей предложил встретиться — выпить кофе, просто поболтать. Ирина согласилась не сразу, два дня думала, потом написала: «Давай в субботу, в двенадцать, в кофейне на Ленина». Диме сказала, что едет за продуктами.
Андрей выглядел хорошо. Не красавец, но подтянутый, в чистой рубашке, пахло от него дорого. Улыбнулся ей так, что Ирина на секунду забыла, что ей сорок лет и она мать двоих детей.
— Совсем не изменилась, — сказал он, и она понимала, что это враньё, но приятное враньё.
— Ладно тебе, — отмахнулась Ирина. — Рассказывай лучше, чем живёшь.
Рассказывал долго. Про развод, про бывшую жену, которая «хороший человек, просто не сложилось», про работу, про то, что купил подержанную машину и ездит на рыбалку по выходным.
— А ты? — спросил он, и в этом вопросе было что-то такое, от чего Ирина замешкалась.
— Замужем. Пятнадцать лет. Двое детей, — перечислила она, как строчки из анкеты.
— Счастлива? — спросил Андрей, и посмотрел ей прямо в глаза.
— А кто сейчас счастлив, — ответила Ирина и сама удивилась тому, как быстро и легко это слетело.
Они просидели в кофейне два часа. Ни о чём таком не говорили, никаких намёков, просто разговаривали, как два нормальных человека. Но когда Ирина вышла на улицу, она поняла, что за последние пять лет не чувствовала себя настолько живой. И от этого стало не радостно, а страшно.
— Мне кажется, мне написал бывший однокурсник, и я, по-моему, сделала глупость, — сказала Ирина подруге Наташе на следующий день по телефону.
Наташа работала с Ириной в одном отделе, но дружили они ещё до этого — дети в один садик ходили. Наташа была разведена, жила одна с дочерью-подростком, и к чужим семейным проблемам относилась с философским спокойствием.
— Какую глупость? Переспала с ним? — деловито уточнила подруга.
— Нет, конечно, — возмутилась Ирина. — Просто встретились, поговорили, кофе попили.
— Ну и в чём глупость?
— В том, что мне понравилось. Сильно понравилось. И я теперь не знаю, что с этим делать.
Наташа помолчала.
— Слушай, Ир. Тебе сорок лет. Ты имеешь право выпить кофе с кем угодно. Ты ж не заявление на развод подала.
— Пока нет, — вырвалось у Ирины, и она сама себе зажала рот.
Наташа вздохнула.
— Вот с этого места поподробнее.
Ирина и раньше думала про развод. Не так чтобы всерьёз, а так — в фоновом режиме, как радио на кухне. Иногда мысль становилась громче, иногда затихала. Обычно затихала, потому что дети, ипотека, привычка, «куда я пойду», «как это будет выглядеть» и ещё тысяча причин, которые звучали убедительно в три часа ночи, когда Дима храпел рядом, а она считала трещины на потолке.
Дима не был плохим мужем. Он не пил, не гулял, зарплату отдавал, детей любил по-своему — молча, неловко, но любил. На Лёшкины соревнования по плаванию ездил всегда. Катьке починил полку в комнате, когда та три недели просила. Через три недели, но починил.
Проблема была не в том, что Дима делал что-то плохое. Проблема была в том, что он ничего не делал. Не замечал, что Ирина подстриглась. Не спрашивал, как прошёл её день. Не обнимал. Последний раз цветы дарил года четыре назад, на юбилей, и то — по дороге с работы купил пять гвоздик в переходе, даже обёртку не попросил.
— Ты чего молчишь? — спрашивала иногда Ирина за ужином.
— А что говорить? — искренне не понимал Дима. — День как день. Работал.
На этом диалог обычно заканчивался.
Историю Лены Ирина помнила хорошо, потому что та развернулась прямо у неё на глазах.
Лена Мартынова, подруга со школы. Замуж вышла в двадцать, родила двоих, отработала восемнадцать лет бухгалтером в одной конторе. Муж — Серёга — работал на стройке, зарабатывал нормально, но и тратил на себя нормально. Лена жаловалась, но терпела. «Все так живут», — говорила она, и Ирина кивала, потому что тоже так думала.
А потом Лена ушла. В сорок три года собрала вещи и ушла к матери в однушку.
Скандал был на весь двор. Серёга ходил, рассказывал всем, что жена с ума сошла, что это климакс и нужно просто подождать. Свекровь звонила Лене каждый день и объясняла, какая она неблагодарная. Общие знакомые разделились: одни жалели Лену, другие говорили «дура набитая, мужик-то нормальный был».
А через полтора года Лена вышла замуж. За какого-то Виталия из Ярославля. Переехала к нему. В соцсетях — фотографии из кафе, из парка, из торгового центра. Улыбается. Выглядит моложе лет на пять.
Ирина тогда смотрела на эти фотографии и чувствовала что-то странное. Не зависть — нет. Скорее, какой-то холодок внутри, как будто кто-то открыл форточку в комнате, где ей было удобно сидеть.
Если Лена смогла и стала счастливой — значит, можно. Значит, это не фантазия и не сериал, а реальная жизнь. И если Ирина может тоже, но не уходит — тогда что? Тогда получается, что пятнадцать лет она прожила не потому, что так правильно, а потому, что боялась.
Вот этого Ирина боялась больше всего — не плохого конца, а хорошего. Что если уйдёт и будет счастлива — тогда чем были эти пятнадцать лет? Ошибкой?
С Андреем они встретились ещё два раза. Один раз опять в кофейне, второй — погуляли по набережной. Апрель выдался тёплый, народу на улице было полно, и Ирина всё время оглядывалась, боялась встретить знакомых.
— Расслабься, мы же просто гуляем, — говорил Андрей. — Два старых знакомых вспоминают молодость, что тут такого.
— Ничего, — соглашалась Ирина, но внутри понимала, что всё не так просто.
Андрей смотрел на неё не так, как Дима. Дима смотрел мимо. Или сквозь. Или вообще не смотрел, а говорил в сторону телефона. А Андрей смотрел именно на неё. Слушал, что она говорит. Задавал вопросы. Помнил, что она рассказывала в прошлый раз.
— Ну как там Катька, поступила на олимпиаду по математике? — спрашивал он, и Ирина удивлялась, что он запомнил эту мелочь, которую она упомянула мимоходом.
Домой после прогулки она вернулась в половине седьмого. Дима сидел на кухне с тарелкой макарон.
— Где была? — спросил, не поворачиваясь.
— В магазин заходила, потом погуляла немного, — ответила Ирина.
— А пакетов нету, — заметил Дима.
— Не нашла, что хотела, — соврала она и почувствовала себя отвратительно.
Наташа позвонила в среду вечером и голос у неё был такой, каким обычно сообщают плохие новости.
— Ир, я тебе должна кое-что сказать. Только не злись.
— Говори.
— Помнишь, я тебе рассказывала про Свету Карпову, она у нас в университете на параллельном потоке училась? Так вот, Света мне написала, что этот твой Сомов ей тоже писал. Месяца три назад. Они даже встречались пару раз, он ей точно так же глазки строил.
Ирина села на табуретку.
— И не только ей, — продолжала Наташа. — Света потом через общих знакомых выяснила, что он после развода нескольким женщинам из нашего потока написал. Филипповой, Козловой, потом Свете. Теперь вот тебе. Как по списку идёт.
— Может, он просто общительный, — сказала Ирина, хотя голос у неё сел.
— Ир, общительный — это когда мужикам тоже пишут. А он пишет только замужним и разведённым. Света сказала — он ей прямо предлагал «не торопиться, просто побыть вместе, без обязательств». Типа романтик-одиночка.
— Понятно, — сказала Ирина.
— Ты на меня не злись. Лучше от меня узнать, чем потом.
— Я не злюсь, — сказала Ирина и аккуратно положила телефон на стол. Посидела минуту, потом встала и пошла мыть посуду, хотя посуда была чистая.
Самое обидное было не то, что Андрей оказался не тем, за кого себя выдавал. Самое обидное было то, что Ирина и без Андрея знала — с Димой что-то не так. Не с Димой даже. С ней. С ними.
Сомов просто включил свет в комнате, где она сидела в темноте и думала, что так и надо.
В четверг вечером Ирина набрала Лену. Они созванивались редко, раз в два-три месяца, и разговоры обычно были короткие — «как дела, нормально, у тебя как, тоже нормально, ну давай, целую».
— Лен, можешь поговорить? — спросила Ирина.
— Могу, Виталий на работе допоздна, — ответила Лена. — Что случилось?
Ирина не стала рассказывать про Андрея. Спросила напрямик:
— Лен, ты счастлива?
Пауза.
— А с чего вдруг такие вопросы?
— Просто хочу знать. Мне важно. Ты ушла от Серёги, все тебя обсуждали, а ты потом замуж вышла, переехала. У тебя в соцсетях всё красиво. Ты правда счастлива?
Лена молчала так долго, что Ирина подумала — связь оборвалась.
— Ир, ты только не рассказывай никому, ладно?
— Не расскажу.
— Виталий — нормальный мужик. Не пьёт, работает, квартира у него хорошая. Но у него есть особенность. Он считает каждую копейку. Я за полтора года ни одной вещи себе не купила без его разрешения. Продукты — он сам покупает, по списку. Я хотела маме на день рождения подарок отправить за три тысячи, так он мне час объяснял, что нужно быть экономнее. У меня своих денег нет, я в Ярославле работу найти не могу по специальности, подрабатываю через интернет, получаю копейки.
— Лена, ты серьёзно?
— Серьёзно. Фотографии в соцсетях — это когда он в настроении ведёт меня куда-нибудь. Раз в месяц примерно. Я специально выкладываю, чтобы Серёга видел и чтобы все эти кумушки, которые меня обсуждали, подавились своими сплетнями.
— Так уезжай от него.
— Куда? — голос у Лены стал сухим. — Мамина однушка — тридцать два метра, мама там еле помещается. К Серёге обратно? Чтобы все сказали «мы же говорили»? Мне сорок пять лет, Ира. Вернуться некуда, ехать не на что. Виталий не бьёт, не оскорбляет. Просто у него свои правила, и я в них живу.
Ирина не знала, что сказать.
— Ты только не думай, что я жалуюсь, — быстро добавила Лена. — Я сама выбрала. Просто когда ты спросила про счастье, я решила, что тебе нужна правда, а не мои фотографии из кафе.
После разговора с Леной Ирина ходила три дня как в тумане. На работе наделала ошибок в отчёте, Зоя Павловна вызвала к себе и сказала: «Ирина Сергеевна, вы либо работаете, либо мы ищем того, кто будет».
Андрею она написала коротко: «Андрей, давай больше не будем встречаться. Мне было приятно пообщаться, но на этом всё». Он ответил через час: «Жаль, Ир. Ну, если передумаешь — я тут». Легко. Без драмы. Как будто переключился на следующую строчку в списке.
Света Карпова оказалась права.
В субботу Ирина отвела Лёшку на плавание, забрала через два часа, по дороге домой купила продуктов на неделю. Катька уехала к подруге с ночёвкой. Дима сидел на кухне и что-то смотрел в телефоне.
Ирина поставила пакеты на пол и села напротив мужа.
— Дим, нам нужно поговорить.
Он поднял голову, и по его лицу было видно, что эта фраза его напрягла.
— О чём?
— О нас. Мне кажется, мы давно не были счастливы.
Дима смотрел на неё молча, потом положил телефон на стол экраном вниз.
— А кто сейчас счастлив? — сказал он. — Назови мне хоть одного человека, который счастлив. У Петровых — кредиты, у Максимовых — сын пьёт, у Наташки твоей — одна с ребёнком мается. Все так живут. Ты от хорошей жизни бесишься, вот и всё.
— Я не бешусь, — сказала Ирина.
— А что тогда? Что тебе не хватает? Крыша есть, дети здоровы, деньги есть. Не голодаем.
— Ты когда последний раз спрашивал, как у меня дела?
Дима нахмурился.
— Я каждый день спрашиваю.
— Ты спрашиваешь «суп есть?» Это не одно и то же.
— Слушай, Ирина. Мне сорок два года, я двенадцать часов на заводе, потом дорога, потом дома дела. У меня сил нет разговоры разговаривать по вечерам. Что тебе нужно, скажи конкретно, я сделаю.
— Мне нужно, чтобы ты меня замечал, — сказала Ирина.
Дима растерялся. Было видно, что он вообще не понимает, о чём речь, и ищет в её словах какой-то практический смысл, который можно починить, как ту полку в Катькиной комнате.
— Я тебя замечаю, — сказал он наконец. — Ты подстриглась на прошлой неделе.
— Три недели назад, — поправила Ирина.
Он замолчал. Потом встал, налил себе чай, сел обратно.
— Ты хочешь развестись? — спросил он прямо.
— Не знаю, — честно ответила Ирина.
— Вот когда будешь знать, тогда и поговорим, — сказал Дима и забрал телефон со стола.
Наташа выслушала пересказ разговора и покачала головой.
— Классика. «Крыша есть, не голодаем». Мой бывший то же самое говорил, один в один. Пока я чемодан не собрала, не верил.
— И как тебе сейчас?
Наташа помолчала.
— Тебе честно?
— Честно.
— По-разному. Иногда хорошо, что никто не храпит и не надо ни под кого подстраиваться. А иногда прихожу домой, а там тихо. Алинка у себя в комнате, кот спит, и разговаривать не с кем. Свобода, конечно, великая вещь. Но ужинать одной каждый вечер — такое себе удовольствие.
— Утешила, — невесело усмехнулась Ирина.
— А я не утешаю. Ты спросила — я ответила. Только ты не сравнивай мою ситуацию со своей. Мой бывший — это отдельная песня, он мне нервы мотал пятнадцать лет. Твой Дима хотя бы нормальный мужик, просто бревно бесчувственное. А это, знаешь, лечится. Или не лечится. Но хотя бы не калечит.
В понедельник Ирина забирала Лёшку из школы и на парковке столкнулась со свекровью. Нина Павловна приезжала к ним нечасто — жила на другом конце города, в однушке, где прожила после смерти мужа уже восемь лет. Женщина была крепкая, самостоятельная, лишний раз не жаловалась.
— Ира, нужно поговорить, — сказала она, садясь в машину. — Пока Лёшка в магазин за соком побежал, скажу быстро.
— Случилось что?
— Ты только Диме не говори, что я рассказала. Он меня убьёт.
Ирина напряглась.
— Ира, он мне уже четыре года деньги отдаёт. Каждый месяц по пятнадцать тысяч. Когда Толик умер, оказалось, что у нас был долг. Толик незадолго до смерти взял кредит — триста тысяч. На что, я до сих пор не знаю, может, кому-то из друзей одолжил, он такой был. Долг повис на мне. Дима узнал и стал платить. Сначала по десять тысяч, потом по пятнадцать. Я просила не надо, справлюсь на пенсию, а он говорит: «Мам, не выдумывай, я же сын». Кредит закрыли в январе, но Дима продолжает мне переводить. Я говорю — хватит, долга больше нет, а он: «Пусть будет, мало ли что».
Ирина сидела молча.
— Он мне сказал, что тебе ничего не говорил, потому что не хотел грузить. Дословно: «Зачем ей переживать, я сам разберусь». Я его просила — скажи жене. А он: «Мам, не лезь, это моё дело».
— Четыре года по пятнадцать тысяч? — переспросила Ирина.
— Да. Итого он мне за всё время отдал около семисот двадцати тысяч. Триста — на кредит, остальное — мне на жизнь.
Лёшка прибежал с соком, залез на заднее сиденье, и разговор прервался. Нину Павловну высадили через два квартала, она помахала рукой и ушла.
Семьсот двадцать тысяч. Это за четыре года. Поэтому у них никогда не хватало на нормальный отпуск. Поэтому Дима второй год отказывался менять зимнюю резину и ездил на лысой. Поэтому на день рождения Ирины в прошлом году он подарил ей набор кастрюль, который она сама же присмотрела в «Леруа».
Она не знала, злиться ей или плакать. Четыре года он молчал. Платил матери, жал на всём, ходил в одних и тех же ботинках третий сезон — и молчал. Не потому что жадный. Потому что считал, что так и надо — тащить и не жаловаться.
Но ведь он и с ней молчал. Не только про деньги. Про всё. Он молчал про свою усталость, про свои переживания, про то, что ему, может, тоже одиноко в этом браке. Молчал и считал, что «крыша есть — значит всё нормально».
Вечером того же дня Ирина сидела на кухне и чистила картошку. Дима пришёл с работы, переоделся, сел за стол. Как обычно, взял телефон.
— Дим.
— М?
— Я знаю про деньги. Про маму.
Он поднял голову. Лицо изменилось — стало жёстким.
— Кто сказал?
— Не важно. Почему ты мне не рассказал?
— Потому что незачем.
— Как незачем? Мы семья, у нас общий бюджет, и четыре года ты тайком отдавал пятнадцать тысяч в месяц. Мы из-за этого ни разу нормально не отдохнули.
— Мы и так нормально живём, — отрезал Дима. — Это моя мать и мой долг. Тебе не нужно было об этом думать.
— А что мне нужно? Молча жить рядом с человеком, который мне не доверяет?
Дима положил телефон.
— Ира, я тебе доверяю. Просто не хотел, чтобы ты нервничала. Ты и так на работе нервничаешь, дома дети, дела. Зачем тебе ещё мои проблемы?
— Потому что твои проблемы — это и мои проблемы, — сказала Ирина. — Или уже нет?
Он молчал. Потом сказал тихо:
— Я не умею по-другому. Отец так делал — молча тащил, никому не жаловался. И я так. Не потому что не доверяю, а потому что не знаю, как иначе. Вот ты сейчас злишься, и я вижу — правильно сделал, что не сказал. Потому что вот оно — нервы.
— Я злюсь не из-за денег, — сказала Ирина. — Я злюсь из-за того, что ты живёшь рядом со мной как сосед. Платишь за квартиру и считаешь, что этого достаточно.
— А что достаточно? — спросил он, и в голосе было не раздражение, а растерянность. Настоящая, голая растерянность, которую Ирина слышала у него, может быть, второй раз в жизни. Первый — когда Лёшка маленький в больницу попал с температурой.
Ирина не ответила. Потому что сама не знала.
Через два дня Ирина позвонила матери. Валентина Петровна жила за городом, в частном доме, держала кур и огород, и на жизнь дочери смотрела со здоровым деревенским скептицизмом.
— Мам, ты жалела когда-нибудь, что с папой прожила?
— Ох, начинается, — вздохнула мать. — Что опять случилось?
— Ничего не случилось. Просто думаю.
— Думает она. Жалела — не жалела. Сорок два года с мужиком прожила, двоих вырастила, дом поставили. Что тут жалеть?
— Ну а любовь?
— Любовь у тебя в кино и в книжках. А в жизни — утром встал, корову подоил, обед сварил, вечером упал и заснул. Какая любовь, когда у тебя крыша течёт и забор покосился. Любовь — это когда тебе шестьдесят семь и ты ночью просыпаешься от того, что он не храпит. И лежишь, слушаешь. И только когда захрапит — засыпаешь обратно. Вот это любовь, а не то, что вы себе придумываете.
— Мам, ну ты и утешила.
— А я не утешаю. Ты спросила — я ответила. Дима мужик хороший, кривой только немного. Но прямых я в жизни не встречала, если честно.
В субботу Ирина сидела дома одна. Дима повёз Лёшку на соревнования, Катька опять была у подруги. Тихо. Часы на кухне тикали так громко, что хотелось их снять.
Ирина взяла телефон и открыла страницу Лены в соцсетях. Вчера Лена выложила новую фотографию — они с Виталием в каком-то ресторане, оба улыбаются. Под фото подпись: «Мой лучший друг и партнёр по жизни». Тридцать семь лайков, восемь комментариев, восторженные смайлики.
Ирина знала, что за этой фотографией. Что Лена, скорее всего, неделю ждала, когда Виталий соизволит куда-нибудь её вывести. Что фотографию нужно было сделать с первого раза, потому что Виталий не любил переснимать. Что подпись Лена, наверное, сочиняла полчаса, чтобы звучало убедительно.
«Могла бы» — подумала Ирина. Могла бы уйти, как Лена. Могла бы сейчас сидеть в другом городе, в чужой квартире, считать чужие деньги и выкладывать фотографии с нужным выражением лица.
А могла бы и правда быть счастлива. Где-нибудь. С кем-нибудь. Или одна.
Проблема была в том, что это «могла бы» никак не превращалось в «хочу». Потому что уйти — значит признать, что пятнадцать лет были ошибкой. Что двое детей выросли в семье, где родители просто тянули лямку рядом друг с другом. Что она, Ирина, терпела не из любви, а из страха. Из лени. Из привычки.
А остаться — значит согласиться, что это и есть жизнь. Что «кто сейчас счастлив» — не отмазка, а правда. И что Дима, с его молчанием, с его семьюстами тысячами, отданными матери тайком, с его неловкими попытками быть хорошим мужем в единственной форме, которую он знал — это и есть то, что ей досталось.
Дима вернулся с соревнований в пятом часу. Лёшка влетел в квартиру с медалью — третье место по брассу.
— Мам, представляешь, я Сидорова обогнал на финише, он аж рот открыл, — тараторил сын.
— Молодец, Лёш, — сказала Ирина.
Дима стоял в дверях, в куртке, со спортивной сумкой.
— Он реально хорошо плыл, — сказал он. — Тренер сказал, что если так пойдёт, на областные возьмут.
Потом помялся и достал из пакета коробку.
— Тебе вот. Наташа мне написала, что ты вчера в магазине на какой-то крем засматривалась. Я не знаю, тот или нет, но девочка-консультант сказала, что этот хороший.
Ирина взяла коробку. Крем для лица, какой-то корейский, за тысячу двести. Не тот, на который она смотрела, совсем другой, но коробка была аккуратно завёрнута в подарочную бумагу. Криво, правда. Он, видимо, сам заворачивал.
— Спасибо, — сказала Ирина.
Дима кивнул и пошёл переодеваться. Ирина стояла с коробкой в руках и не могла пошевелиться. Не от счастья, нет. От какого-то тупого, тяжёлого чувства, для которого она не могла найти название. Как будто тебе протягивают стакан воды, когда ты тонешь, и ты понимаешь, что стакана мало, но взять его всё равно хочется.
Наташке она позвонила вечером.
— Ты зачем моему мужу про крем написала?
— Потому что кто-то должен ему помогать, раз он сам не соображает. Не за что. Как прошёл разговор-то, стратегический?
— Никак, — сказала Ирина. — Он купил мне крем.
— И что?
— Не тот.
— Но купил?
— Купил.
Наташа помолчала.
— Ир, я тебе вот что скажу. Мой бывший за десять лет брака мне один раз подарок купил. На восьмое марта. Тёрку для моркови. Так и сказал: «Ты же любишь морковку тереть». После этого я полгода морковку видеть не могла.
Ирина невольно рассмеялась.
— Вот видишь, хоть улыбнулась. Слушай, я не говорю, что крем — это подвиг и теперь всё хорошо. Но он хотя бы попытался. Это не каждый может, между прочим.
Ирина не приняла решение. Не ушла, не осталась — повисла где-то между, как та медаль на Лёшкиной шее: вроде бы результат, а вроде бы всего лишь третье место.
Андрею она больше не писала. Лена продолжала выкладывать фотографии. Дима ходил на работу, приходил, молчал, иногда спрашивал: «Как день прошёл?» — и Ирина понимала, что это не привычка, а усилие. Маленькое, кривое, неловкое — но усилие. Как тот крем в подарочной бумаге.
Хватит ли этого — она не знала.
В воскресенье вечером Катька сидела за уроками, Лёшка уснул рано после тренировки. Дима мыл посуду. Ирина подошла, встала рядом.
— Дим.
— М?
— Давай завтра после работы куда-нибудь сходим. Просто вдвоём. Кофе попьём.
Он повернулся, и у него на лице было такое выражение, как будто она предложила ему прыгнуть с парашютом.
— Куда?
— Не знаю. Найдём.
— Ладно, — сказал он. — Только я до шести на заводе, потом доеду.
— Хорошо.
Она вернулась на кухню, убрала крем в шкафчик — не тот, но пусть будет, — и стала складывать чистые тарелки в сушилку. Одну за другой, аккуратно, чтобы не звенели.
Не приняла падчерицу