— Они у вас в коробке лежали и темнели, а я их хотя бы ношу, людям показываю, — Алиса поправила серьгу и глаз не отвела.
— Сними. Положи, где взяла. А теперь давай про кольцо, — сказала Тамара Ивановна.
Начиналось всё, конечно, с шарлотки.
Тринадцать лет назад невестка пришла знакомиться с формой для выпечки в пакете и стояла в прихожей, пока ей не сказали разуваться.
— Тамара Ивановна, у вас руки золотые, я такие швы только в кино видела, — сказала она тогда, разглядывая занавески. — Я вообще ничего не умею. У меня даже пуговица держится два дня.
— Пуговицу пришить — дело десяти минут.
— А научите? Ой, а это что у вас, коробочка такая, из-под чая? Я такие обожаю, у бабушки была точно такая.
Коробку Тамара доставала редко, раза три в год. Но невестка слушала так, как никто не слушал уже лет двадцать, — с наклоном головы, не перебивая, переспрашивая имена и годы.
— Вот это александрит. Папа маме подарил в пятьдесят восьмом, когда я родилась. Он на свету зелёный, а под лампой красным отдаёт.
— Ой, правда красный. Ой, я боюсь такое в руках держать.
— Держи, не рассыплется. Брошь мама с премии купила в Ленинграде, семьдесят четвёртый год. Серьги мне Коля подарил на серебряную свадьбу. А в медальоне мама, ей тут двадцать лет.
— Тамара Ивановна, ну какая красавица. У вас же тут вся семья в одной жестянке.
Потом родилась Ника, и жестянку стали доставать чаще.
— Ба, дай сокровища! — кричала внучка с четырёх лет и цепляла брошь на пижаму.
Три раза в год превратилось в каждый приезд. Каждый приезд превратился в приезды с подругами: Алиса привозила девочек с работы и сама, не спрашивая, вынимала коробку из-под простыней.
Первый раз Тамара насторожилась за столом, на Роминых сорока с небольшим гостей не было, но сватья была.
— Между прочим, за александрит натуральный сейчас дают серьёзно, — сказала Жанна Петровна, накладывая себе салат. — Я двадцать девять лет за прилавком отстояла, я эти камни носом чую. Только знать надо, куда нести, а то обдерут как липку.
— Никуда я его нести не собираюсь.
— Так и я про то, между прочим. Лежит и лежит, а могло бы работать.
— Мам, ну хватит про камни, — сказал Роман.
— Я между прочим говорю. Помолчать, что ли, нельзя вслух.
Через месяц Алиса попросила серьги на корпоратив.
— На один вечер, Тамара Ивановна. У нас там все накрашенные, все в брендах, а я приду как из посёлка.
— Один вечер.
Вернулись серьги через три недели, с разогнутой застёжкой.
— Алиса. Застёжка.
— Где? Ой. Ой, я не трогала, честное слово, они сами разогнулись, я их вообще в коробочке носила. — Алиса села на табурет и прижала ладонь к груди. — Что-то мне нехорошо стало. Ром, дай капли, у меня в сумке, в боковом. Может, врача надо, у меня отец от сердца ушёл, ты помнишь.
— Мам, ну ты видишь, ей плохо.
— Вижу.
Так вопрос про застёжку и не прозвучал. И следующий не прозвучал тоже.
За три года её приучили не спрашивать. Не криком и не хамством, а вот этими каплями и Роминым «мам, не сейчас».
— Вы бы Нике уже всё отдали, — говорила Алиса при гостях, весело. — Мало ли что. Потом же бегай, разбирайся, ищи по родне.
— Успею.
В апреле подошла очередь на второй глаз.
— Кладут четырнадцатого, на десять дней, вместе с обследованием, — сказала Тамара сыну в трубку. — Ключи у тебя. Фикусы полей, и всё.
— Тамара Ивановна, Рома же на сменах, — вмешалась Алиса со второго телефона. — Я полью, мне по дороге на работу. Вы лежите и ни о чём не думайте, вам нервничать нельзя, вам глаз беречь.
Выписали двадцать четвёртого. Дальше месяц нельзя было наклоняться, и мелкое расплывалось.
Дома было прибрано, бельё в комоде лежало ровнее, чем она сама складывала. Коробка стояла на месте, кольцо лежало в вате, медальона рядом не было, но Тамара решила, что он завалился.
Разглядела она всё в июне, на дне рождения Ники.
Приехала без звонка, с пирогом. В прихожей столкнулась с невесткой — и в ушах у той висели гранаты.
— Ба, смотри, у мамы твои серёжки! — Ника подскочила первая. — Мама сказала, они как бы мои, только пока у неё полежат, пока я маленькая.
— Как бы твои.
— Тамара Ивановна, вы что в дверях стоите, проходите, пирог давайте.
— Ты у меня их когда взяла?
На кухне выключили музыку. Роман вышел из комнаты с полотенцем в руках и остановился в дверях.
— Ну хорошо, — сказала Алиса и вдруг заговорила ровно, как заранее выученное. — Бабушкины украшения всё равно потом внучке достанутся, так зачем ждать? Я это всем давно говорю. Вещи должны работать, а не в тряпках преть. Ника вырастет — я ей всё до одной штучки передам.
— Мама, ну правда, — сказал Роман. — Что тут такого.
— Что тут такого, — повторила Тамара. — Ясно.
— Всё, всё, — Алиса опустилась на стул. — У меня опять началось. Ром, капли. Тут врача надо, меня в родном доме воровкой выставляют, я так не могу.
— Мам, иди домой, а? Потом поговорим.
Пирог Тамара унесла обратно.
Дома она поставила коробку на подоконник и вынесла кольцо на дневной свет. Камень не менялся ни под лампой, ни на солнце, и оправа была лёгкая, пустая на вес.
Роман приехал на следующий день, вечером, после смены.
— Возьми в руки. Помнишь, как оно играло?
— Мам. Тебе четырнадцатого глаз резали. Ты сама говорила, месяц ничего не видишь.
— Вес пощупай.
— Не буду я ничего щупать. Ты Алису обвиняешь, а она Нике родная мать.
— Я про вес спросила.
— Мне на работу к шести. Всё, я поехал.
Скупку на Пролетарской держала Светлана Аркадьевна, которой Тамара в восемьдесят девятом перешивала свадебное платье из портьеры. Три дня в неделю за прилавком там стояла Жанна Петровна.
— Тома! Ты сдавать или брать?
— Смотреть. Свет, сватья моя в апреле что-нибудь оформляла?
Светлана вытерла руки о халат и подвинула к себе тетрадь.
— Оформляла. Своей же сменой, пятнадцатого, восемнадцатого и двадцать первого. Я потому и помню, что она за одну неделю больше принесла, чем за квартал.
— Что принесла?
— Кольцо с александритом. Брошь ленинградскую с бриллиантовой крошкой. Цепочку тонкую. Медальон отстегнула, сказала — ерунда, фотография какая-то бабкина.
— Ерунда, да. Сколько дала?
— Шестьдесят две за кольцо, сорок пять за брошь, восемь за цепочку. Кольцо ушло в ту же неделю, мужчина взял приезжий. Брошь вон, в витрине лежит.
— И ты мне вот так всё говоришь.
— Тома, она мне не сваха и не сестра, она у меня наёмная. И платье ты мне тогда за спасибо перешила, я помню. Сядь.
— Я стою нормально. Брошь мне отложи до пятницы.
В пятницу Тамара достала из «Поднятой целины» конверт, отложенный на похороны, и отсчитала пятьдесят восемь тысяч.
— Тома, бери за сорок пять, себе в убыток отдам.
— Возьми пятьдесят восемь. Не хочу тебе быть должна ни рубля.
День рождения Жанны Петровны справляли в «Ассоли», двадцать два человека.
— Сорок лет дружим, — говорила именинница, стоя с бокалом. — И вот, между прочим, дочка при муже, при квартире, при работе. Я всегда говорила: главное — девочку правильно поставить.
Тамара вошла в брошке. Ленинградской, семьдесят четвёртого года, на левом лацкане.
За вторым столом Светлана Аркадьевна отложила вилку.
— Тамара Ивановна, а вас вроде… — начала Алиса.
— Меня вроде. Свет, скажи людям, какими числами апреля Жанна Петровна вещи оформляла.
— Пятнадцатым, восемнадцатым и двадцать первым.
— А я четырнадцатого легла на операцию и вышла двадцать четвёртого. Ключи были у сына, а фикусы поливала невестка.
Жанна Петровна села и отодвинула тарелку.
— Ты чего людям вечер портишь. Я, между прочим, по-родственному помогала. У девочки просрочка четвёртый месяц, ей с утра до ночи звонят, а ты со своей жестянкой носишься.
— Какая просрочка? — Роман встал. — Алиса, какая просрочка?
— Ромочка, я дома объясню.
— Четыреста тысяч под двадцать девять, — сказала Жанна. — На коворкинг этот её с креслами.
— Мам. Ты правда брошь выкупала?
— Выкупала. За пятьдесят восемь.
— Откуда у тебя пятьдесят восемь?
— Из книжки. Я их не на курорт откладывала.
Алиса встала и взялась за спинку стула.
— Мне плохо. Мне очень плохо, у меня сердце заходится. Врача, ну что вы все сидите!
— Врач тут не поможет, — сказала Тамара. — Тут александрит нужен.
Расходились в девять, хотя стол был оплачен до одиннадцати.
Из скупки Жанну Петровну попросили через неделю: Светлана сказала, что с такой сменой ей своих клиентов не удержать. Восемь подруг за тем столом звонить перестали, все восемь. Роман забрал у жены карты и три месяца ночевал у матери, на диване, где спал студентом.
Ника приехала одна, на трамвае, и положила медальон на стол.
— Ба, мама сказала, он мой. Но он же не мой.
— Теперь твой. Забирай насовсем.
— А остальное?
— Остальное — когда вырастешь и сама на цепочку к нему заработаешь. Тогда и поговорим.
— Это долго.
— Не так уж.
Александрит не нашёлся. Приезжий увёз его в тот же апрель, фамилии в тетради не осталось.
Брошь Тамара Ивановна надевает на каждый семейный обед. На левый лацкан, как мать носила.
И каждый раз Алисе к третьему становится нехорошо.
Сильная женщина