Клара Ефимовна постучала ложечкой по графину с морсом. Звук вышел глухой, но за длинным столом всё равно затихли: в этой семье свекровь слушали с первого стука.
— Я коротко, — сказала она. — Я сорок лет в сберкассе отработала, длинно говорить не обучена.
Кафе на набережной сняли целиком, на двадцать шесть человек. По стенам висели бумажные гирлянды, которые Лилия с дочерью клеили два вечера. Официантка остановилась с подносом горячего у двери.
— Спасибо, что пришли. Спасибо Регине за торт, он ещё в холодильнике, но я его уже видела, он красивый. Спасибо Ярику с Лилей за всё остальное.
Она помолчала. Лилия заметила, что свекровь держит в левой руке сложенный вдвое листок и ни разу в него не заглянула.
— И ещё. Чтобы потом не было разговоров. Квартиру свою на Первомайской я дарю Лиле. В четверг идём с ней в МФЦ, я уже записалась.
Кто-то уронил вилку. Двоюродная сестра свекрови из Козьмодемьянска громко переспросила у соседа: «Кому?» Сосед не ответил.
У Лилии горели уши. Она смотрела на свекровь и ничего не понимала. Ни про какой четверг они не договаривались. Последний раз они говорили во вторник, про кота.
— Мама, — сказала Регина. Она сидела напротив, и Лилия видела, как у золовки краснеет шея. — Ты что сейчас сказала?
— Ты слышала.
— Мам, ты при людях. Ты понимаешь, что говоришь?
— Я, Регина, всю жизнь понимаю, что говорю. Это у меня профессиональное. — Клара Ефимовна села и убрала листок в сумку. — Несите горячее, девушка. Остынет.
Ярослав сидел рядом с Лилией не двигаясь. Он не повернулся к ней ни тогда, ни потом, весь остаток вечера. Когда разносили торт, он вышел на улицу и стоял у парапета, а Лилия видела в стеклянную дверь его спину в сером пиджаке.
Домой ехали на такси. Ярослав сел впереди, рядом с водителем, чего не делал никогда.
— Ярик, — сказала Лилия в подъезде. — Я ничего не знала.
— Конечно.
— Правда ничего. Она мне ни слова.
Он открыл дверь своим ключом и прошёл на кухню, не разуваясь.
— Лиль, ты каждую неделю к ней ездишь. Два года. По субботам. С сумкой.
— Я к Барону езжу. Ты сам меня просил. Ему шестнадцать лет, у него почки, ему уколы нужны, а мама в клинику его возить не может, он в переноске орёт на весь автобус.
— К Барону. Час с котом и два часа с мамой на кухне. Я знаю, сколько вы там сидите.
— Мы чай пьём. Она мне про сберкассу рассказывает. Как в девяносто первом вклады сгорели.
— Про сберкассу. — Он сел на табуретку прямо в куртке. — Знаешь, что Регина мне сказала у гардероба? Что ты через кота подобралась. Что ты ветеринар и знаешь, как к старым подходить.
— Ярик, это бред.
— Бред. Мать при двадцати шести людях отдаёт квартиру не мне, своему сыну, не Регине, не внукам, а тебе. Жене. Ты у нас в семье двадцать шесть лет. А я — сорок девять. Объясни мне, почему.
— Я не знаю.
— Вот и я не знаю. — Он встал. — Я спать.
Он лёг в комнате дочери, которая уже три года жила отдельно, на узком диване, где ноги свешивались с подлокотника. Лилия не спала до трёх. Обидно было так, что хотелось кому-нибудь позвонить, но звонить в два часа ночи было некому.
Утром она поехала к свекрови.
Клара Ефимовна открыла в домашнем халате, с полотенцем на плече. Из комнаты вышел Барон, рыжий, худой, со свалявшимся боком, и сел у порога, как швейцар.
— Ты рано.
— Клара Ефимовна, зачем?
— Заходи. Барону уколы сегодня или в субботу?
— В субботу. Клара Ефимовна, зачем вы это сделали? Ярослав со мной не разговаривает. Регина рассказывает всем, что я вас окрутила.
Свекровь прошла на кухню, поставила чайник, достала из шкафа две чашки с синими ободками.
— Регина рассказывает. Регина всю жизнь рассказывает. Ей сорок шесть, а она мне до сих пор рассказывает, что у неё начальница вредная. Ничего, пусть.
— А Ярослав?
Клара Ефимовна поставила чашки и долго на них смотрела.
— Ярослав сам знает.
— Что знает?
— Лиля. Не спрашивай. Бери и молчи. Так надо.
— Я не возьму, если не скажете зачем.
Свекровь села напротив. Лилия первый раз видела, что ей трудно говорить.
— Не могу я тебе сказать. Это не моя тайна. Его. Пусть он скажет. А не скажет — значит, упрямый. Но квартира будет твоя. Мне её сберкасса дала в восемьдесят седьмом, в девяносто третьем я её на себя приватизировала, муж отказался. Я отсюда мужа хоронила. Кому хочу, тому дарю.
— Мне не нужна ваша квартира.
— Знаю. Потому и тебе. — Клара Ефимовна налила чай. — И не думай, что это подарок. Ты мне по закону никто.
— Спасибо.
— Не за что. Невестка — не родственница, так в Налоговом кодексе. Сын, внуки — без налога. А тебе с кадастровой стоимости платить. Тринадцать процентов, а что выше двух миллионов четырёхсот — по пятнадцать. Я посчитала, выходит четыреста двадцать с лишним.
— Клара Ефимовна…
— Не перебивай. У меня вклад, я его на это и открывала. Переведу тебе. Деньги дарить можно, с них налога нет. Декларацию весной подашь, я помогу заполнить.
Барон пришёл на кухню, запрыгнул Лилии на колени и стал мять ей юбку. Сорок лет в сберкассе, подумала Лилия. Сорок лет она смотрела на тех, кто пришёл за деньгами, и на тех, кто пришёл их отдать. И почему-то решила, что Лиля из вторых.
Регина позвонила в тот же вечер.
— Лиля, давай по-честному. Я не ругаться.
— Давай.
— Ты же понимаешь, что это ненормально. Матери семьдесят, у неё не всё в порядке с головой, она путает дни, она вчера мне два раза про одно и то же рассказала. А ты к ней два года ездишь. Люди это видят.
— Регин, она не путает дни. Она сорок лет считала чужие деньги и сейчас считает лучше нас с тобой.
— Это ты так думаешь. — Голос у золовки стал ласковым, и от этого стало неприятно. — Я вот что предлагаю. Ты в четверг идёшь в МФЦ и отказываешься. Говоришь, что передумала. Квартира остаётся маме, а потом всё как положено, пополам мне и Ярику. Тёме двадцать, он жениться собирается, им жить негде. Ты же сама мать, ты понимаешь.
— Понимаю.
— И все от тебя отстанут. И Ярик тоже. Ну, Лиль. Ты же нормальный человек. Зачем тебе это?
— Мне это незачем, — сказала Лилия. — Но это не моё решение. Это её.
— Её? — Регина рассмеялась. — Ну тогда учти. Я её к врачу свожу. Пусть проверят, в себе она или нет. А если что, потом, после мамы, оспорим. Я узнавала, наследники могут. И будешь ты, Лиля, не невестка, а мошенница. Я тебя предупредила.
Лилия положила трубку. Потом пошла в комнату, где на узком диване лежал Ярослав и смотрел в потолок.
— Регина хочет вести маму к врачу. Проверять голову.
Он не повернулся.
— Пусть ведёт.
— Ярик. Твоя сестра собирается объявить твою мать ненормальной из-за квартиры. Тебе «пусть ведёт»?
— А тебе что? Ты же получишь.
— Я ничего не получу, пока ты не скажешь, что происходит. Мама сказала, что это твоя тайна.
Он повернулся и посмотрел на неё долго. Так смотрит пёс, когда его зовут, а он знает, что на полу лужа.
— Мама так сказала?
— Слово в слово.
— Нет у меня никаких тайн, — сказал Ярослав и отвернулся к стене.
Тайны у него были. Лилия стала их видеть, как только начала смотреть.
Машину они продали прошлой весной: «надоела, бензина много берёт, на автобусе удобнее». Автосервис, который Ярослав двенадцать лет держал на пару с Вадиком Сысоевым, закрылся тогда же: «Вадик решил уехать, разошлись по-хорошему». С тех пор Ярослав работал мастером у чужого хозяина на Строителей и говорил, что так даже спокойнее, никакой ответственности.
У них было заведено: каждый скидывает на общую карту по тридцать пять тысяч в месяц на квартиру, еду и Варю, остальное своё. Так было удобно двадцать лет. Лилия вдруг вспомнила, что последние полгода он скидывал по двадцать пять. «Мало заказов, Лиль, зимой отыграю».
Прописан он был у матери. Так повелось с самого начала: жили они в Лилиной квартире, от её родителей, а он остался прописан на Первомайской. «Мало ли что, — говорила тогда Клара Ефимовна. — Прописка — дело такое». Лилии было двадцать три, и прописка её не волновала совсем.
В субботу, когда Лилия приехала колоть Барона, на тумбочке в прихожей лежала стопка писем. Свекровь при ней убрала их в ящик, не глядя.
— Счета, — сказала она.
На верхнем конверте Лилия успела увидеть синий логотип банка и фамилию. Свою фамилию. Только инициалы были не её. «Я. И.»
Вечером, когда Ярослав ушёл к себе на диван, Лилия открыла на телефоне сайт приставов, банк данных исполнительных производств. Набрала: Колесников Ярослав Игоревич, область, дата рождения. Поиск крутился секунды три.
Одна строка. Кредитные платежи. Взыскатель — банк. Остаток долга 1 912 004 рубля 37 копеек.
Она долго сидела на кухне с погасшим экраном. Потом пошла к нему.
— Ярик. Ты мне ничего сказать не хочешь?
— Нет.
— Подумай.
— Лиль, я сплю.
Она решила ждать. Двадцать шесть лет он ей не врал. Пусть сам скажет.
Варя приехала в воскресенье без звонка, с пакетом мандаринов.
— Мам, мне Тёма написал ВКонтакте. Говорит, бабушка тебе квартиру дарит, а тётя Регина бегает по родне и рассказывает, что ты аферистка.
— Тёма молодец, быстро.
— Тёма нормальный. Ему, по-моему, вообще всё равно, он с Катей в общагу собирался. Это тётя Регина за него решила, что ему квартира нужна. — Варя очистила мандарин и разделила на дольки. — А папа что?
— Папа спит в твоей комнате.
— Ого. — Варя положила дольку в рот. — Слушай, бери. Бабушка не глупая. Если так сделала, значит, ей так надо.
— Варь, мне не нужно, чтобы так было надо. Мне нужно понять зачем.
— Ну спроси папу.
— Спрашивала.
Варя помолчала, жуя.
— Мам, я тебе одну вещь скажу, только ты не кипятись. У меня папа в июле занимал. Сорок тысяч. Просил тебе не говорить. Сказал, на ремонт коробки передач клиенту не хватило, хозяин вычтет. Я дала. Он пока не отдал.
— Сорок тысяч у дочери, — сказала Лилия. — Которая сама снимает однушку.
— Ну я не разорилась. Но странно же. Папа никогда не занимал.
Про строчку на сайте приставов Лилия дочери не сказала.
Регина назначила семейный совет на четверг, на шесть вечера, у матери на Первомайской. Сказала, что будет «по-хорошему, без скандала» и что придёт с мужем Эриком, «чтобы был мужчина, а то Ярик у нас последнее время как не мужчина». В МФЦ свекровь перенесла запись на пятницу, на десять утра, сама: «Пусть Регина выговорится, потом пойдём».
Ярослав сказал, что на совет не пойдёт.
— Тогда я одна пойду.
— Иди.
— Ярик. Там будут решать, нормальная твоя мать или нет. И мошенница ли я. Твоя сестра так сказала.
Он сидел на краю дивана в Вариной комнате и крутил в руках телефон.
— Лиль. Не ходи туда. Откажись. Просто откажись, и всё закончится.
— А что закончится, Ярик?
Он не ответил. Но в половине шестого оделся и поехал с ней.
У свекрови пахло пригоревшим молоком: Клара Ефимовна поставила кашу Барону и забыла. Регина сидела во главе стола с папкой, Эрик стоял у стены, большой, в спортивном костюме. Свекровь сидела у плиты на своём табурете и снимала пенку с кастрюли.
— Значит, так, — начала Регина. — Я записала маму на понедельник к специалисту. Пусть посмотрят. Если всё в порядке, я слова больше не скажу. Если нет, никакого дарения. Лиля, это не против тебя. Это для мамы.
— Для мамы, — повторила Клара Ефимовна. — Спасибо, дочь. Я в понедельник не могу, у меня маникюр.
— Мама!
— Что «мама»? Я двадцать лет к Свете хожу по понедельникам. И к психиатру я уже сходила. Во вторник, в диспансер, сама. Справка в серванте, рядом с чеками. Можешь почитать.
Эрик хмыкнул у стены. Регина посмотрела на него, и он перестал.
— Хорошо. Тогда скажи нам при всех. Почему ей? Не Ярику, не мне, не Тёме. Почему ей?
Клара Ефимовна выключила плиту и посмотрела на сына.
— Ярик. Скажешь?
Ярослав стоял в дверях, держась за косяк.
— Мам, не надо.
— Тогда я скажу.
— Мам.
Лилия смотрела на мужа и ждала. Он не сказал ничего. И тут в прихожей зазвонил домофон, долго и настойчиво.
— Это кто ещё? — вздрогнула Регина.
— Не знаю, — сказала Клара Ефимовна. — Я никого не жду. Лиля, открой, ты ближе.
Мужчина на пороге был молодой, лет тридцати, в синей форменной куртке, с папкой под мышкой. За ним стояла девушка с телефоном в руке.
— Добрый вечер. Отдел судебных приставов. Мне нужен Колесников Ярослав Игоревич, зарегистрирован по этому адресу. Ведётся видеозапись.
Лилия стояла в дверях. Позади, на кухне, стало тихо. Можно было сказать, что его нет. Она это понимала.
— Он здесь, — сказала Лилия. — Проходите.
Пристав прошёл в коридор и увидел Ярослава в дверях кухни.
— Ярослав Игоревич? Исполнительное производство, взыскатель — банк. Вы уведомлялись почтой трижды, по месту регистрации. Официального дохода у вас нет, счета пустые. Поэтому мы здесь. Обязаны проверить имущество должника.
— Один миллион девятьсот двенадцать тысяч, — сказала Клара Ефимовна от плиты. Она достала из кармана халата сложенный вдвое листок и развернула. — Четыре рубля тридцать семь копеек. Я в курсе, молодой человек.
Регина медленно встала из-за стола. Эрик отлепился от стены.
— Какой миллион? — сказала Регина. — Ярик, какой миллион?
Ярослав молчал. У него дрожал подбородок, по-детски, как у Вари в пять лет, когда та разбила бабушкину вазочку и спрятала осколки под ванной.
— Кредит, — сказал он наконец. — Потребительский. Когда сервис закрывали. Вадик уехал, а ребятам надо было зарплату за три месяца отдать, и поставщикам. Я взял на себя. Думал, вытяну. Сначала тянул.
— А потом? — спросила Лилия.
— А потом не тянул.
— Имущество должника здесь есть? — спросил пристав у свекрови, как у хозяйки.
— Здесь, молодой человек, ничего его нет. Квартира моя. Мебель моя, чеки в серванте лежат, я все чеки храню с восемьдесят седьмого года. Кот мой. У сына тут прописка и зубная щётка. Щётку можете забрать.
Девушка с телефоном отвернулась, чтобы не засмеяться в запись.
— Квартира в собственности у вас? — уточнил пристав.
— У меня. Пока. В пятницу дарю невестке. Вот ей. Мы записаны в МФЦ на десять утра.
Пристав кивнул и что-то записал.
— Подаренное жене — её личное имущество. По долгам мужа не отвечает.
— А если бы на него? — спросила Регина. — На Ярика?
— Если это единственное его жильё — не забираем, закон не даёт. — Пристав закрыл папку. — Пока он сам его в залог не отдаст. Под новый кредит, чтобы старый закрыть. Так часто делают. Вот залог забираем.
— Вот, — сказала Клара Ефимовна. — А он бы отдал.
— Ярослав Игоревич, вызов на приём, вторник, к одиннадцати. Распишитесь. Не придёте — ограничим выезд.
Ярослав расписывался в прихожей, на той самой тумбочке, где лежали письма. Ручка не писала, и пристав дал ему свою.
На кухне все молчали. Барон вылез из-под стола и пошёл к своей миске, где остывала каша.
— Так вот почему, — сказала Регина. — Ты, мама, знала.
— Знала. Письма-то сюда шли. Я их год открывала. — Клара Ефимовна села на свой табурет. — Я сорок лет в сберкассе видела, как такие сыночки мамины квартиры в залог носят. Перекредитоваться, отыграться. Подарю Ярику — через полгода понесёт. Подарю тебе, Регина, — ты через год продашь и Тёме машину купишь, я тебя знаю. А Лиля не продаст. И Ярика отсюда, если что, не выгонит. Ей я верю больше, чем вам обоим.
— А почему ты мне не сказала?
— Тебе? — Свекровь посмотрела на дочь. — Регина, ты всей родне рассказала, что я из ума выжила. Ты бы им и про Ярика рассказала, к обеду.
Регина открыла рот и закрыла. Эрик снял с вешалки куртку.
— Пойдём, Регин. Тут без нас.
— Подожди. — Регина повернулась к Лилии. — И что ты теперь? Возьмёшь?
Лилия смотрела на мужа. Ярослав стоял у холодильника и разглядывал магнит в виде лося, который они с Варей привезли из Карелии двенадцать лет назад.
— Ярик, я знала. С прошлой субботы. Сайт приставов, три секунды, фамилия и дата рождения. Я тебя спросила. Ты сказал: «Я сплю».
Он поднял голову.
— Почему не сказала?
— Ждала, когда ты скажешь. Не дождалась. Варе ты сорок тысяч отдашь?
— Она тебе сказала?
— Сказала. Сорок тысяч у дочери. А мне ни слова. Год. Ты спал в Вариной комнате и думал, что это мы с твоей мамой против тебя что-то затеяли.
— Я тебя не хотел втягивать.
— А ты меня и не втянул. Ты меня оставил снаружи.
— Правильно, — негромко сказала свекровь у плиты.
— Мам, не лезь.
— Я и не лезу. Я Барону кашу мешаю.
Лилия отодвинула Регинину папку и села к столу.
— Хорошо. Я скажу, как будет. Квартиру я возьму, раз Клара Ефимовна так решила. Продавать не буду, сдавать не буду, Клара Ефимовна здесь живёт сколько хочет. Долг твой, Ярик. Ты его брал, ты подписывал. Но платить будем вместе, раз уж мы вместе. С моей зарплаты тоже. И на работе ты оформишься официально, пусть удерживают, как положено. Только я хочу видеть каждую бумажку. Каждое письмо. Каждый звонок из банка. Если ещё раз узнаю что-то от Вари, от пристава или от твоей мамы, квартиру я всё равно не продам. Но жить в ней буду одна. Понятно?
Подбородок у Ярослава больше не дрожал.
— Понятно.
— Вот и хорошо. — Лилия встала. — Регина, а торт твой правда был красивый. Я забыла сказать на юбилее.
Регина ничего не ответила. Эрик тронул её за локоть, и они ушли.
В МФЦ на Ленина было людно. Клара Ефимовна пришла в синем костюме и с той же сумкой, что на юбилее. Лилия держала папку: паспорта, выписка, договор дарения в трёх экземплярах, который свекровь сама набрала и распечатала у соседа.
Специалист, женщина лет пятидесяти с очками на цепочке, проверила документы, дала обеим расписаться.
— Через девять рабочих дней будет выписка из ЕГРН. Придёт сообщение.
— Спасибо, деточка, — сказала Клара Ефимовна и повернулась к Лилии. — Всё. Теперь обратно только если ты меня зарежешь. Так в Гражданском кодексе.
— Клара Ефимовна!
— А что? Я сорок лет в сберкассе. Я всё читаю.
Ярослав ждал у входа на скамейке, держа на коленях переноску с Бароном. Из МФЦ собирались сразу в клинику, у Барона подошли анализы. Кот орал на всю улицу, и пожилой мужчина с соседней скамейки дважды пересаживался.
— Ну что? — спросил Ярослав.
— Сдали.
— Хорошо. — Он полез во внутренний карман и протянул ей конверт. Синий логотип банка, не вскрытый. — Вчера пришёл. Я не открывал. Давай вместе.
Лилия взяла конверт и положила в папку, к договору.
— Варе перевёл?
— Пять. Первые. Остальное до Нового года.
— Во вторник к приставу во сколько?
— К одиннадцати. Пойдёшь?
— Я же сказала. Каждую бумажку.
Клара Ефимовна застегнула пальто и посмотрела на переноску.
— Лиля, а ты Барону корм тот, почечный, взяла? А то у меня закончился.
— Взяла, Клара Ефимовна. Две пачки. В сумке.
— Ну и хорошо, — сказала свекровь и пошла к автобусной остановке, не дожидаясь их, впереди всех.
Ухажер мамы