Папку Вика положила на стол так, как кладут документы на подпись: открытой, развёрнутой к Константину, с карандашом поверх.
— Вот. Смотрите и не говорите потом, что я вас не спросила.
Тамара сдвинула сахарницу. В папке лежали меню ресторана «Кутузовский двор», три листа с фотографиями зала и список гостей, напечатанный мелко, в две колонки.
— Шестьдесят человек, — сказала Вика. — Банкетный зал на втором этаже, там колонны и зеркала. Ведущий, фотограф, торт в три яруса. Папе семьдесят пять один раз в жизни.
— Как и семьдесят четыре, — сказала Тамара.
Вика посмотрела на неё и решила не услышать.
— Костя, ты смотри меню. Там утка с яблоками, папа утку любит.
— Он её не ест, — сказала Тамара. — У него от утки изжога с девяносто восьмого года.
— Это у него от маминой утки изжога была. В ресторане другая утка.
Константин листал. Тамара видела, как он ведёт пальцем по строчкам, как задерживается на цене за персону и ничего не говорит. Это движение она знала наизусть. Так он читал счета за отопление, а когда-то — записки от классной руководительницы Ильи.
— Четыре тысячи девятьсот, — сказал он наконец.
— С человека, — кивнула Вика. — Это ещё со скидкой. Мне сделали как своей.
— И шестьдесят человек.
— Двести девяносто четыре тысячи. Плюс ведущий сорок пять, плюс фотограф двадцать, плюс торт. Ну и цветы, ну и шары. Папа шары не любит, но для фотографий надо. Где-то четыреста двенадцать. Я посчитала.
Она посчитала. На памяти Тамары Вика впервые что-то посчитала сама.
— Хорошая сумма, — сказала Тамара. — А делить как будем?
Вика вздохнула. Так вздыхают учительницы, когда класс опять не понял.
— Тамарочка. Я беру на себя организацию. Ты знаешь, сколько это нервов? Ресторан, меню, рассадка, кого с кем не сажать. Тётю Зою с Борисом Ильичом рядом нельзя, они с девяностого года не разговаривают. Это всё на мне. Ну и торт, торт я сама оплачу.
— Сколько торт?
— Восемнадцать тысяч.
— То есть ты восемнадцать, а мы триста девяносто четыре.
— Вы — это Костя. — Вика улыбнулась брату. — Костя у нас самостоятельный. У Кости всё есть. А меня папа всю жизнь на себе тащил, вы же знаете. Квартиру мне кто купил, когда я от Гарика ушла с Алинкой на руках? Папа. Машину кто отдал? Папа. В депо кто устроил? Папа. Я хочу, чтобы он почувствовал, что это было не зря. Чтобы все пришли и сказали.
— Хорошо, — сказала Тамара. — Пусть почувствует. Но тащил-то он тебя. Почему благодарность оплачивает Костя?
Вика встала. Застегнула куртку до подбородка, хотя в кухне было жарко.
— Я так и знала, что с тобой не надо было начинать. Костя, позвони мне вечером. Без неё.
Хлопнула дверь. Константин закрыл папку.
— Зачем ты так?
— Как?
— Ну вот так. Посчитала её при мне.
— Я её не считала. Я спросила, кто платит. Это обычный вопрос, Костя. Его задают перед любым банкетом.
Перед сном он долго лежал на спине. Тамара знала, что он считает. Она тоже считала.
На вкладе у них лежало пятьсот десять тысяч. Отложены они были на зубы Константину. Год назад врач сказал: справа нужно ставить два импланта, с подсадкой кости, и чем раньше, тем дешевле. Насчитали триста восемьдесят. С тех пор Константин жевал на левую сторону и говорил, что ему так удобнее.
— Отец один, — сказал он в темноту.
— Отец один. Ты тоже один. И челюсть у тебя одна.
— Тома.
— Я не против юбилея. Я против того, что Вика решила за всех и выставила тебе счёт. Ты список читал?
— Там родня.
— Там половина — люди, которых твой отец в глаза не видел. Её начальница из депо. Её подруга Оксана с мужем. Её соседка с третьего этажа. Какой-то Эдуард Валерьевич. Кто такой Эдуард Валерьевич?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. А его утка с яблоками стоит четыре девятьсот.
Константин повернулся на бок, к стене. Через минуту сказал:
— Я с отцом поговорю.
— Поговори.
— Если он хочет ресторан, будет ресторан.
— Если он хочет, — согласилась Тамара.
Она лежала и вспоминала, как свёкор в прошлом году отмечал семьдесят четыре. Сидели у него на Большой Советской, в двушке с высокими потолками, впятером. Николай Степанович сам принёс из кухни кастрюлю с картошкой, сам открыл банку огурцов, а потом весь вечер держал на коленях правнука Тимошу и показывал ему свои часы машиниста, тяжёлые, на цепочке. Тимоше тогда было семь месяцев, и он пытался часы съесть.
Ресторан с колоннами в эту картину не помещался никак. Но Тамара ещё на свадьбе дала себе слово не решать за мужнину родню. Она решала за себя. И то не всегда.
В архиве во вторник было тихо. Читальный зал открывался в одиннадцать, и до одиннадцати Тамара разбирала опись фонда городской больницы за пятидесятые годы. Работа медленная, бумаги ломкие, на некоторых папках чернила выцвели до цвета чая.
Гаяне Ашотовна, заведующая читальным залом, пришла в десять с термосом и пакетом сушек.
— Тамарочка, у тебя лицо как у этой описи. Что случилось?
Тамара рассказала. Гаяне слушала, грызла сушку, кивала.
— Четыреста двенадцать, — сказала она. — Знаешь, сколько у меня свадьба стоила в восемьдесят шестом? Мама продала корову. Одну корову, Тамара. И гуляли три дня, вся улица.
— Корова у нас не предусмотрена.
— Я понимаю. Я к тому, что праздник — это когда хозяин хочет. А когда хочет не хозяин, это уже мероприятие. — Она стряхнула крошки с юбки. — Список при тебе?
— Сфотографировала.
— Давай посмотрим, как опись.
Они сели вдвоём над телефоном. Гаяне тридцать лет выдавала людям дела, и у неё был глаз на чужие списки. Она водила пальцем и бормотала:
— Так. Родня. Дети, внуки, это понятно. Тётя Зоя из Рославля. Двоюродный брат оттуда же. Соседи свёкра по лестнице, двое, это правильно, соседей надо. Дальше. Начальница депо. Бухгалтерия депо, три человека. Подруга Оксана. Муж подруги Оксаны. Соседка самой Вики. Её фитнес-тренер. Тамара, тут фитнес-тренер.
— Вижу.
— Эдуард Валерьевич. Супруги Эдуарда Валерьевича нету, значит, один придёт. Геннадий, Галина и их сын Даниил — это кто?
— Понятия не имею. Может, с Викиной работы.
Гаяне сняла очки.
— Тамара, из шестидесяти человек твоему свёкру знакомы, дай бог, тридцать семь. Остальные двадцать три — это Викин юбилей. Только юбиляра она взяла чужого. И кошелёк тоже чужой.
Константин поехал к отцу в среду, после смены. Вернулся в девятом часу, поставил на стол банку маринованных опят (отец всегда что-нибудь передавал) и сказал:
— Он не против.
— Чего не против?
— Ресторана. Сказал: «Раз Вика старается, пусть».
— А сам он чего хочет?
— Тома, ему семьдесят пять. Он сказал «пусть». Что ещё надо?
Тамара открыла банку, понюхала. Опята пахли смородиновым листом и чесноком. Свёкор солил их сам, по рецепту покойной Валентины Ивановны, записанному на обороте старого календаря.
— «Пусть» — это не «хочу», Костя. Мы с Гаяне список разобрали. Двадцать три человека отец не знает вообще. Фитнес-тренера в том числе.
— Ты опять за своё.
— Я за отца твоего. Ладно. Что с деньгами?
Он помолчал.
— Я ему сказал, что половину мы возьмём. Двести.
— А вторую половину?
— Вика сказала, вторую тоже найдёт. Через знакомых. Может, кредит.
— Вика возьмёт кредит на двести тысяч.
— Ну, может, и возьмёт.
Тамара поставила банку на полку.
— Костя, послушай. Вика не возьмёт кредит. Вика никогда в жизни ничего не брала, кроме как у папы. За неделю до банкета она тебе позвонит и скажет, что знакомые подвели, а ресторан уже ждёт, предоплата внесена, гости приглашены. И ты заплатишь. Потому что отец один и неудобно.
— Не каркай.
— Я не каркаю. Я на это всю жизнь смотрю.
Свёкор позвонил в пятницу. Тамара сначала не поняла, кто это: номер был городской, домашний, а домашним телефоном Николай Степанович пользовался только для поликлиники и чтобы вызвать слесаря.
— Тома, ты одна?
— Одна, Николай Степанович. На работе.
— Хорошо. — Он помолчал, и Тамара услышала, как у него в квартире тикают часы с маятником, которые он сам чинил. — Ты Косте пока не говори. И Вике не говори, Вике особенно.
— Не скажу.
— Не хочу я этот ресторан.
Тамара прислонилась к стеллажу с делами.
— А что хотите?
— Дома хочу. — Он сказал это быстро, как заготовленное. — Чтобы как в прошлом году. Чтобы Илюшкин малой под ногами топал, он же теперь ходит уже, да? Чтобы холодец. Валя холодец варила на юбилеи, я сам варить умею, ты не думай. Мне колонн не надо, Тома. Я в этих колоннах буду сидеть, как на собрании в управлении дороги. Я в две тысячи третьем там на собрании весь вечер ногу отсидел.
— Николай Степанович, так вы скажите. Вике скажите. Косте.
— Не могу. — Голос у него стал тише. — Она старается. Она для меня старается, понимаешь? Она всю жизнь у меня брала, а тут первый раз сама что-то для меня. Как я ей скажу, что не надо?
Тамара молчала. Часы у свёкра пробили четверть.
— И ещё, — сказал он. — Мне Эдик этот звонил. Эдуард Валерьевич. Поздравлял заранее. Говорил, очень рад, что юбилей будет у него. Ты не знаешь, почему у него?
— Не знаю. Но узнаю.
— Только Вике не говори.
— Не скажу.
***
Узнавать долго не пришлось. Тамара открыла сайт «Кутузовского двора», пролистала мимо фотографий утки и колонн в самый низ, где мелким шрифтом пишут то, что никто не читает. ООО «Двор», ИНН. Дальше сайт налоговой, бесплатная выписка, две минуты.
Генеральный директор и единственный участник — Лаптев Эдуард Валерьевич.
Гаяне заглянула ей через плечо и хмыкнула:
— От реквизитов надо всегда начинать. Я тебе тридцать лет говорю.
Вечером Тамара позвонила свёкру на домашний.
— Николай Степанович. Ресторан его.
В трубке долго тикало.
— Вот оно что, — сказал он. — А я думаю, чего он такой радостный.
Константину Тамара ничего не сказала. Она решила, что это он должен услышать не от неё.
Дегустацию Вика назначила на воскресенье. Позвала Константина: «Тамару можно не брать, ей всё равно не понравится». Константин передал это слово в слово. Тамара поехала.
«Кутузовский двор» был в центре, в отреставрированном купеческом доме. В банкетном зале стояли колонны, обмотанные искусственным плющом, и зеркала в золочёных рамах. Пахло лаком и чем-то жареным.
Вика встретила их у лестницы в новом пальто, с причёской.
— Костя! Тамара. Проходите, сейчас всё покажут. Яночка, это мой брат.
Администратор Яна, девочка лет двадцати пяти, повела их по залу, рассказывая про рассадку, свет и звук. Константин кивал. Тамара считала стулья. Стульев было шестьдесят четыре.
— Яна, а четыре лишних — для кого?
— Для резерва, — улыбнулась Яна. — Виктория Николаевна сказала, могут подойти ещё люди Эдуарда Валерьевича.
— Какие люди?
— Ну, наши. Повар, управляющий. Эдуард Валерьевич всегда своих сажает, если у него в зале свои гости.
— У него в зале, — повторила Тамара погромче.
— Ну да. — Яна посмотрела на неё с лёгким удивлением, как смотрят на человека, который спрашивает, где вход, стоя в дверях. — Это же его ресторан. Виктория Николаевна у нас почти хозяйка, она вам разве не говорила?
Вика стояла у дальней колонны с официантом, обсуждала салфетки и не слышала. Константин слышал. Тамара видела, как у него дёрнулась щека, правая, с больными зубами.
Утку принесли на большом блюде. Вика отрезала кусочек, закрыла глаза, сказала: «Божественно». Константин отрезал и стал жевать на левую сторону. Тамара есть не стала.
— Вика, — сказал Константин. — А Эдуард Валерьевич — это кто?
Вика открыла глаза.
— Это мой друг.
— Друг.
— Костя, мне сорок девять лет, я имею право на друзей. Эдик очень хороший человек. Он для папы сделал скидку, четыре девятьсот вместо пяти пятисот. Ты понимаешь, сколько это на шестьдесят человек? Тридцать шесть тысяч.
— Понимаю. А то, что двадцать три гостя твои, а не папины, это ты посчитала?
— Кто тебе сказал? — Вика повернулась к Тамаре. — Ты сказала?
— Список сказал, — ответила Тамара. — Я его читать умею.
— Ты архивная крыса, — сказала Вика негромко и с удовольствием. — Всю жизнь в бумажках копаешься и людей так же считаешь. У меня праздник для отца, а ты мне опись составила.
— Опись я составляю на работе. Здесь я пока только стулья посчитала. Шестьдесят четыре.
Яна отошла к колонне и сделала вид, что поправляет плющ.
Домой ехали молча. Константин пару раз проскочил на жёлтый. У подъезда заглушил мотор и не выходил.
— Ты знала? — спросил он.
— Про Эдуарда — с пятницы. Сайт ресторана, реквизиты, выписка из налоговой. Пять минут.
— И молчала.
— Хотела, чтобы ты услышал не от меня. Про меня Вика и так всё знает заранее.
— А ещё что знаешь?
— Что отец не хочет ресторан. Он мне звонил. Тоже в пятницу. Просил тебе не говорить.
Константин повернулся.
— Почему тебе?
— Не знаю, Костя. Может, потому что я единственная в этой истории, кому от ресторана ничего не надо. Ни Эдику выручку, ни Вике спасибо от начальницы. Он хочет дома. Чтобы Тимоша топал. Чтобы холодец. И ещё сказал, что Вика для него первый раз в жизни старается, и он ей не может этого испортить.
Константин долго сидел, держа руки на руле.
— Она же правда старается, — сказал он наконец.
— Правда. Только для кого?
— Тома. Если отец сам не скажет, я не могу за него.
— А я и не прошу за него. Я прошу, чтобы его спросили. При всех. Не по телефону, не «пусть». Посадить и спросить: папа, ты где хочешь? И чтобы Вика услышала это от него. А не от архивной крысы.
Константин усмехнулся.
— Она тебя так назвала.
— Она меня всегда так называет. Просто сегодня вслух.
Повод собраться придумал сам Константин. Сказал Вике, что отец хочет обсудить список гостей лично, пусть все приедут в субботу к нему на Большую Советскую. Вика согласилась сразу: она была уверена, что дело решено и осталось расставить людей по столам.
Приехали все. Вика с дочерью Алиной: Алине двадцать два, она училась на дизайнера и всё время сидела в телефоне. Илья с женой Дашей и Тимошей. Тимоше был год и семь, ходил он уже бойко, только на поворотах его заносило. Он сразу направился к буфету, где лежали часы на цепочке.
Николай Степанович был в выглаженной рубашке. Он поставил чайник, выложил на тарелку пряники, сел во главе стола и положил руки на скатерть.
Вика раскрыла папку.
— Папа, значит, смотри. Рассадка вот такая. Ты в центре, рядом я и Костя. Тётя Зоя за третьим столом, Борис Ильич за пятым, чтобы не пересекались. Ведущий начинает в шесть. Сначала поздравление от депо, Раиса Гавриловна скажет речь, она обещала. Потом фотограф делает общую.
— Подожди, — сказал Константин.
— Что подожди? Мы предоплату внесли. То есть я внесла, тридцать тысяч, Костя, ты мне потом отдашь. Ресторан ждёт окончательный список к среде.
— Вика, подожди. — Константин посмотрел на отца. — Пап. Мы тут все. Скажи, как ты хочешь. Не как Вика придумала. Не как мы с Тамарой. Как ты.
Николай Степанович смотрел на скатерть.
— Да мне всё равно, Костя. Как сделаете.
— Пап.
— Ну что «пап». Вика старается.
Вика победно взглянула на Тамару. Тамара молчала. Она дала себе слово не сказать за свёкра ни одного слова и держала его, хотя очень хотелось.
И тут Тимоша дотянулся до буфета. Стянул часы за цепочку, они грохнули на пол. Даша ахнула. Тимоша сел рядом с часами и стал крутить головку завода, сосредоточенно, высунув язык.
Николай Степанович встал, подошёл, присел на корточки, крякнув. Взял правнука под мышки, посадил себе на колено, прямо там, на полу у буфета. Поднёс часы к уху Тимоши.
— Слышишь? Тикают. Целые. Это прадед твой с ними от Смоленска до Вязьмы на электровозе ходил. Сорок один год.
Тимоша послушал и засмеялся.
Николай Степанович посидел так немного. Потом сказал, не поднимаясь:
— Вика. Не хочу я в ресторан.
Вика замерла с карандашом.
— Пап?
— Не хочу. Я хочу вот так. Дома. Чтобы этот вот под ногами бегал. — Он кивнул на Тимошу. — Чтобы холодец. Я сам сварю. Мать варила, и я сварю. Мне колонны не нужны, дочь. Я там ногу отсижу, как на собрании.
— Это тебе она сказала? — Вика повернулась к Тамаре. — Это ты его накрутила?
— Никто меня не накручивал, — сказал Николай Степанович. — Я сам Тамаре звонил. В пятницу. Потому что тебе сказать не мог. Ты стараешься. Я вижу, что ты стараешься. Спасибо тебе.
— Тогда в чём дело?
— А в том, что ты для меня стараешься на Костины деньги, — сказал свёкор просто. — Я, Вика, семьдесят пять лет живу, считать умею. Ресторан этот твоего Эдика, он мне сам звонил, хвастался. Гостей половина твои. Платит Костя. Это не мне подарок. Это ты Эдику подарок делаешь. А мне-то что останется?
Алина отложила телефон экраном вниз.
— Мам, это правда Эдиков ресторан?
— При чём тут это? — Вика покраснела. — Он сделал скидку. Он хороший человек.
— Хороший, — согласился Николай Степанович. — Пусть приходит. Сюда. Я ему холодца положу.
Тимоша слез с его колена и пошёл к столу за пряником.
Константин подошёл к отцу, помог подняться. Колени у Николая Степановича хрустнули.
— Значит, дома, — сказал Константин. — Сколько человек, пап?
— А сколько поместится. Человек пятнадцать. Ну четырнадцать. Соседей позову, Михалыча и Нину Семёновну. Зою позову. Борьку не позову, он Зою расстроит.
— Пап, а предоплата? — спросила Вика жалобно. — Тридцать тысяч.
Константин посмотрел на сестру. Тамара видела, что ему её жалко и что он сейчас скажет «я отдам». Она приготовилась промолчать и на это.
— Вика, — сказал Константин. — Позвони Эдику. Если он хороший человек, предоплату вернёт. Ресторан ещё ничего не закупал, а за то, чего не делали, деньги по закону возвращают.
— Это если не задаток, — сказала Тамара. — В договоре что написано?
— Предоплата, — буркнула Вика.
— Тогда вернёт.
— А если не вернёт?
— Тогда я тебе отдам половину, — сказал Константин. — Пятнадцать. Вторую — ты сама.
Вика встала, сгребла папку, сунула её под мышку.
— Вы все против меня. Всю жизнь все против меня. Алина, собирайся.
— Мам, я пряник не доела.
— Алина!
Алина посмотрела на мать, на деда, на пряник. Взяла пряник с собой.
Эдуард Валерьевич предоплату вернул. Вика никому об этом не сказала. Константину сообщила Алина: позвонила в понедельник и рассказала, что мама плакала два дня, а Эдик на третий приехал с цветами и сказал, что она зря переживала. Ещё Алина сказала, что мама на деда обиделась, на тётю Тому ещё больше и на юбилей, наверное, не придёт.
— А ты придёшь? — спросил Константин.
— А там холодец будет?
— Будет.
— Тогда приду.
Тамара узнала обо всём вечером, когда Константин вернулся с работы и стал рассказывать, жуя хлеб на левую сторону.
— Отец сколько тратит? — спросила она.
— Говорит, сам всё купит. Пенсия у него и отложено. От нас не берёт.
— Тогда что мы?
— Я ему телевизор хотел. Новый, большой. Он свой смотрит, прищурившись. Сорок шесть. И холодильник маленький, на дачу, он давно говорил. Восемнадцать. Ну и продуктов подкинем, Илья с Дашей привезут, чтоб он не отказался. Где-то восемьдесят.
— Меньше половины того, что ты Вике пообещал.
— Меньше. — Константин помолчал. — Тома. А зубы?
— А зубы на вкладе. Триста восемьдесят. И ещё останется.
Он кивнул. Посидел. Потом взял телефон и при ней набрал номер стоматологии. Записался на четверг, на консультацию, к тому же врачу, к которому не шёл год.
Юбилей был в субботу, у Николая Степановича на Большой Советской. Раздвинули стол, принесли табуретки от соседей. Михалыч пришёл в пиджаке с орденской планкой, Нина Семёновна принесла банку маринованных патиссонов. Тётя Зоя приехала из Рославля на автобусе и сразу пошла на кухню проверять, правильно ли у Коли застыл холодец.
Холодец застыл. Николай Степанович варил его двое суток, сам, по рецепту с обратной стороны календаря.
Тимоша ходил вдоль стола и всем показывал прадедовы часы. Илья его ловил, Даша смеялась. Телевизор стоял в углу, ещё в плёнке, с бантом, который привязала Алина.
Вика пришла последней, в восьмом часу. С тортом в три яруса из «Кутузовского двора». Торт она поставила в центр стола, туда, где только что стоял холодец, и холодец пришлось переставить к краю.
— Это от меня, — сказала она, ни на кого не глядя. — Я обещала торт. Я торт и принесла.
— Спасибо, дочь, — сказал Николай Степанович.
Вика села на табуретку у двери, в пальто. Эдуарда Валерьевича с ней не было.
Тамара подвинула к ней тарелку.
— Холодца положить?
Вика посмотрела на неё долгим взглядом. Потом сняла пальто.
— Положи. Только без жира.
Тамара положила с краю. Николай Степанович постучал вилкой по стакану с морсом и сказал, что речей не будет, потому что он их не любит с восемьдесят третьего года. Потом всё-таки встал и сказал речь. Короткую, про Валю, про электровоз и про то, что ему повезло с детьми, обоими.
Константин ел холодец на левую сторону. В нагрудном кармане у него лежало направление в хирургию на вторник.
Свекровь превратила Новый год в фарс, но праздник закончился иначе