— Опять в ней, — Нонна Леонидовна так и не донесла до рта ложку с творогом. — Галя, ты глянь, десятый день подряд.
— Может, у неё таких две, — Галина полезла в сумку за очками.
— Такое на одну страну выпускали в единственном экземпляре. Её сшили один раз, чтобы потом вся фабрика стыдилась.
В ресторан отеля, мимо сырников и корзинок с выпечкой, вплывала кримпленовая блузка. Бирюзовая, в оранжевые огурцы, с бантом под горлом размером с хороший капустный кочан. Блузку несла на себе крупная женщина лет шестидесяти с короткой стрижкой, выкрашенной на кончиках в малиновый, а к блузке прилагались джинсы со стразами на карманах. Следом шёл мужчина лет на десять моложе, с двумя чашками кофе и лицом человека, которого на этом свете уже ничем не удивишь.
— Гоша, с корицей разбирают, неси сразу четыре, — скомандовала женщина на весь зал и захохотала так, что у Нонны Леонидовны звякнула ложка о блюдце.
Женщину звали Римма. Это весь отель знал уже на второй день, потому что Гоша звал её через весь бассейн и через весь холл, да с такой нежностью, будто Римм на свете много, а его Римма одна. Ещё все знали, что булочек Римма за завтраком съедает штук шесть, а по вечерам поёт в лобби караоке так, что администратор убавляет звук, а Гоша прибавляет. На аквааэробику она ходила в той же блузке поверх купальника.
— Кримплен не намокает, — объяснила она в первый же день растерянному инструктору. — Он воду презирает.
Дамы постарше переглядывались и поджимали губы. Молодёжь за соседними столами снимала Римму исподтишка на телефоны и шепталась про какой-то «бабушкин вайб». Каждое утро Нонна Леонидовна ставила свой десерт на то, что завтра блузки не будет, и каждое утро проигрывала его Галине.
— Безвкусица, — подвела итог Нонна Леонидовна, отдавая Галине очередную панна-котту. — В её годы о душе пора думать, а не о бантах. И мужчина этот при ней. Ясно же, она его кормит.
— Альфонс, — со знанием дела согласилась Галина. — Я по телевизору видела, они все такие, с чашками.
Лариса сидела через два стола, у колонны, за столиком на двоих, и смотрела на блузку с тем же чувством, с каким в детстве смотрела в цирке на слонов: и неловко, и страшновато, а отвернуться невозможно.
— Ваш супруг сегодня подойдёт? — официант Тимур поставил перед ней вторую чашку, как ставил каждое утро.
— Конечно, — ответила Лариса и, как каждое утро, соврала два раза подряд: Костя не был ей супругом и подходить не собирался.
Отель этот Лариса знала наизусть, хотя приехала сюда впервые. Она работала в турагентстве на Профсоюзной и продавала Зеленоградск молодожёнам и парам на серебряную свадьбу. «Номер на двоих, до моря пять минут, завтрак включён», — говорила она клиентам и улыбалась так, будто радовалась за каждого лично. Себе она взяла такой же номер на две недели, со скидкой для сотрудников, за сто сорок тысяч, потому что Костя пообещал: «В этот раз точно, Ларочка. Алле скажу, что лечу в Калининград на выставку шин, шиномонтаж расширять».
Шёл десятый день, и выставка шин, судя по всему, проходила без Кости.
В Зеленоградске котов было больше, чем отдыхающих. Они спали на всех скамейках у променада, а один рыжий каждое утро ждал у входа в отель, как швейцар. Котов было полно, а своего Котика Лариса никак не могла дождаться. Так она называла Костю с самого начала, и он не возражал: ему вообще нравилось всё, что не требовало от него решений.
Звонил он раз в день, в одно и то же время и всегда с парковки у «Ленты».
— Котёнок, ну не дуйся, — шептал он в трубку. — Алла что-то чувствует. Вчера спросила, зачем я телефон в ванную беру.
— И правда, зачем?
— Ну Лара. Чтобы тебе писать.
— Сообщений от тебя я что-то не видела. Только звонки с парковки.
— Тут тихо и камер нет. Слушай, может, на выходных получится, если тёща к нам не приедет.
— На выходных я уже буду в Москве. Тут четыре дня осталось.
— Ну значит, в следующий раз. Ты ж у меня умница, всё понимаешь. Всё, Алла из магазина выходит, целую.
Умницей Лариса была давно, с того новогоднего корпоратива, где Костя, постоянный клиент агентства, подсел к ней с тарелкой оливье и сообщил, что с женой у него всё давно формально. Оливье Лариса с тех пор не ела. А Костины формальности тянулись и тянулись, как жвачка, которую уже никто не жуёт, но выплюнуть жалко.
Сестра Наташа звонила реже, зато говорила дольше.
— Ну что, приехал твой?
— Пока нет.
— Лар, тебе сорок шесть. Он не приедет, ни в этот раз, ни в следующий. Ешь там, гуляй, на котов смотри. А мне про него больше не звони, у меня от твоего Кости уже вот тут всё.
— Это где?
— Сама догадайся. Всё, у меня покупатель.
Наташа полжизни простояла за кассой в «Пятёрочке» и разговаривала с людьми так же, как пробивала чек: быстро и без сдачи. Подруги говорили то же самое, только вежливее и дольше. Коллеги делали вид, что ничего не знают, но на корпоративах сажали Ларису от Кости подальше, на всякий случай. Лариса и сама себя осуждала, только поделать с собой ничего не могла.
Почему-то ей казалось, что женщина в такой блузке её не осудит. Тот, кто вышел к завтраку с таким бантом, уже бросил вызов приличному обществу и, значит, в людях разбирается. Не хватало только повода познакомиться.
Повод нашёлся сам, через гостиничную прачечную.
Шёлковую блузку цвета пыльной розы Лариса купила специально под Костин приезд, за одиннадцать тысяч, потому что Костя как-то сказал, что любит, когда женщина в пастельном. В первый день она надевала её к ужину. На девятый день, когда Костя пообещал «может, завтра», надела её снова и за ужином задела локтем соусник. Блузка уехала в прачечную, а на следующий вечер горничная принесла пакет, на котором номер триста восемнадцать был исправлен ручкой на триста шестнадцать.
Лариса развернула пакет и села на кровать. Из пакета на неё смотрели оранжевые огурцы.
Блузка оказалась тяжёлая и слегка поскрипывала под пальцами, как обивка в старом «Москвиче». Бант лежал отдельно, свёрнутый, как спящий кот. Изнутри на воротнике держалась бирка с полустёртыми буквами, и Лариса разобрала только «Чехословакия» и цену, от которой повеяло временами, когда колбаса стоила два двадцать.
Номер триста восемнадцать был через стенку. Лариса вынесла блузку в коридор на вытянутых руках, как чужого младенца, и постучала.
Дверь открыла Римма. На Римме была шёлковая блузка цвета пыльной розы. Пуговицы на ней держались из последних сил, а сидела она на Римме, как наволочка от маленькой подушки на большой.
— Ой, — Римма увидела огурцы и всплеснула руками. — Нашлась. Я сразу поняла, что мне чужое принесли, но не удержалась, примерила. Красота же. Утром хотела на ресепшен отнести. Гоша, отбой, наша вернулась.
— Я ж говорил, не наша это, — отозвался из глубины номера Гоша. — У нашей бирка другая. И бант.
— Он у меня с девяносто восьмого года химчисткой занимается, ткань на ощупь определяет, как ювелир золото. Только в отпуске стирать отказывается, говорит, у него тоже выходной. Вот и отдала в прачечную, я её в караоке соусом от крылышек приукрасила. Заходи. Хотя нет, у меня Гоша футбол смотрит, он болеет громче меня. Пошли к тебе. Меня Римма зовут, но ты это, наверное, знаешь, весь отель знает.
Через пять минут Римма сидела у Ларисы в кресле, уже в своём кримплене, а на столике лежали калининградский марципан в коробке с нарисованным замком и два пакета кефира.
— Кефир, — Римма воткнула трубочку в пакет, — в нашем возрасте самый благородный напиток. Ну, рассказывай. Ты десятый день за столом на двоих одна сидишь, Тимур уже извёлся весь, ставит вторую чашку и вздыхает. Кого ждём?
— Костю, — сказала Лариса и вдруг поняла, что никому ещё не рассказывала эту историю целиком, потому что её перебивали на второй фразе. — Он женат.
— Это я по тому поняла, как ты на телефон смотришь. Давно?
— Восемь лет, Римма.
— Ничего себе. Это ж институт окончить и в аспирантуру поступить. И что он?
— Обещает развестись. Сначала сын в первый класс шёл, неудобно было. Потом у тёщи ремонт. Потом Алле пятьдесят исполнялось, ну как разводиться перед юбилеем. Потом юбилей прошёл, ну как разводиться сразу после юбилея. Теперь сын ОГЭ сдаёт, а это стресс для всей семьи.
— А ты, стало быть, в эту семью не входишь.
— А я жду. Номер вот сама оплатила, он обещал прилететь. Блузку шёлковую купила.
— Которую я на себя натянула, прости, кстати. Я как её надела, сразу поняла, что это не моя жизнь. Только не говори, что ты его любишь.
— А как иначе? — без особой уверенности сказала Лариса. — Только меня за это все осуждают. Сестра, подруги, на работе. Ты, наверное, тоже.
— Есть немного, — честно сказала Римма. — Только не за то, за что они. Не за то, что он женат. А за то, что он у тебя кримпленовый.
— Это как?
— А вот смотри. — Римма оттянула двумя пальцами край блузки. — Кримплен, Лара, это не ткань, это мировоззрение. Он не мнётся, не линяет, не рвётся и не дышит. Носить его можно до пенсии, сносу ему нет. Только ты в нём вся упреешь, а ему хоть бы что. Твой Костя такой же. Сколько его ни носи, он как новенький, ни одной складочки, ни одного решения. А ты в нём задыхаешься и думаешь, что так и надо, раз вещь хорошая.
— Тебе легко говорить, у тебя Гоша.
— Гоша у меня свежий. А до Гоши, деточка, я была очень приличной женщиной. Хочешь, расскажу, как я до кримплена докатилась?
Лариса кивнула и потянулась за марципаном.
— Мама меня растила по правилам, — Римма тоже взяла марципан. — Приличная девушка учится на пятёрки, юбку носит ниже колена, громко не смеётся, булок не ест, замуж выходит один раз и за того, на кого покажут. Я училась, носила, не смеялась. Булки ела тайком, в институтской столовой за колонной. Был у меня Славка из второго подъезда, с гитарой, грузчиком в овощном работал. Он мне под балконом песни пел, а мама ему с балкона отвечала, что гитара — это не профессия, а приговор.
— И ты его бросила?
— Меня от него отклеили, как пластырь. Быстро, чтобы не больно. Больно, конечно, было, но кого это волновало. А через год появился Эдик. Из приличной семьи, мама в горисполкоме, сам в галстуке. По-моему, он и родился сразу в галстуке. И на помолвке будущая свекровь, Изольда Марковна, вручает мне свёрток. Разворачиваю, а там она.
Римма торжественно погладила бант.
— Чехословакия, кримплен, восемьдесят седьмой год, по большому блату. «Приличной жене, Риммочка, приличная вещь, сносу не будет». И ведь не соврала. Сносу не было никому, ни блузке, ни мне.
— Ты что, в ней всё время ходила?
— Ну что ты, я ж не памятник. Но на все свекровины праздники обязательно. Новый год у Изольды Марковны, её день рождения, годовщина горисполкома, уж не помню, что у них там ещё отмечали. «Римма, надень кримплен, мама любит». Я надевала. Я за это время два раза поправилась, раз похудела, дочку родила, в библиотеку на работу вышла, а она всё сидит. Кримплен тянется, понимаешь? Под любую жизнь подстраивается. Вот и я тянулась.
— А ушла почему?
— Из-за тоста. Изольде Марковне восемьдесят исполнялось, ресторан, родня, все нарядные. Я, ясное дело, в кримплене. И Эдик встаёт и говорит: «Наша Римма как эта блузка. Сколько лет прошло, а всё как новенькая. Не мнётся, не линяет, не жалуется». Все хлопают, Изольда Марковна плачет от умиления. А я сижу и думаю: меня только что при всех сравнили с кофтой. И кофта выиграла, потому что она хотя бы импортная.
Лариса засмеялась так громко, что сама испугалась и зажала рот рукой.
— Вот, — одобрила Римма. — Так и надо. А то в ресторане хихикаешь, как будто тебе за смех штраф выпишут. Ну и вот. Торт я доела, он вкусный был. Домой приехала, сложила вещи в пакет из «Пятёрочки» и ушла.
— И всё?
— А больше моего там ничего не было. Обои выбирала свекровь, сервиз выбирала свекровь, Эдика и того выбирала свекровь.
— А блузку зачем взяла?
— А её за что там оставлять? Мы с ней одинаково отсидели. Я ей так и сказала: пошли, подруга, поживём наконец по-человечески. Хватит с нас юбилеев.
— А дети? — осторожно спросила Лариса.
— Дочка, Олеся, тридцать шесть ей, замужем, внуку шесть. Считает, что у мамы на старости лет ум за разум зашёл. Ей папа так и объяснил: мама ушла в кримплене в никуда. Звонит раз в месяц, спрашивает, не одумалась ли я. Я ей говорю: Олесенька, я полжизни думала, теперь отдыхаю. Обижается. Ничего, подрастёт. Ей пока кажется, что если всё делать прилично, тебя за это полюбят.
— А Гоша? Его же тут все альфонсом называют. Говорят, ты его содержишь.
Римма захохотала, и в стенку тут же постучали.
— Гоша, ты слышишь? — крикнула она в стенку. — Ты, оказывается, альфонс.
Через минуту Гоша стоял на пороге с Римминым телефоном.
— Тебе дочь звонила, — сказал он. — Два раза. Я не стал брать.
— Опять спросит, не одумалась ли. Завтра перезвоню, скажу, что одумалась и купила вторую. Гоша, тебя тут альфонсом считают.
— Слышал, стенки тонкие. Пусть думают, мне не жалко.
Он кивнул Ларисе и ушёл досматривать футбол.
— Три химчистки у него в Твери, — гордо сообщила Римма, когда дверь закрылась. — Этот отдых — его подарок. Я ему говорю: Гоша, давай хоть за завтраки я заплачу, а он отвечает: «Завтрак включён». И весь разговор.
— А познакомились вы как?
— Через неё же. Мне после раздела однушка досталась на Пролетарке, это у нас район такой. Я на радостях понесла блузку в химчистку. На банте пятно было от того самого юбилейного торта, сливочное. Хотела, понимаешь, старую жизнь до конца отчистить. Прихожу, а за стойкой сам хозяин, приёмщица в отпуске. Он блузку пощупал и говорит: «Это кримплен. Его в тазике можно. Чего деньги тратить». А я стою и понимаю, что это первый мужчина в моей жизни, который сказал мне правду и не взял с меня денег.
— Он же моложе.
— На двенадцать лет. Изольда Марковна, когда узнала, сказала, что это неприлично. А я ей ответила, что приличной я уже побыла, хватит, пусть другие попробуют.
— А у меня детей нет, — сказала Лариса. — Всё ждала, когда можно будет нормально, с Костей. Сестра говорит, проворонила.
— Есть такое, — без всякой жалости согласилась Римма. — Зато смотри, что у тебя есть. Ты никому ничего не должна. Тебе не надо делать вид, что тебе нравится зять. Ты сама себе и мама, и дочка. Захотела блузку — купила, захотела к морю — поехала. Только поехала ты почему-то не к себе, а к Косте, который до парковки у «Ленты» и то не всегда доезжает.
— Все говорят, что женщина без детей пустая.
— Все — это кто? Нонна Леонидовна? Она мне вчера в бассейне сказала, что с бантом в моём возрасте стыдно. А я ей говорю: стыдно, Нонна, когда бант есть, а повода нет.
Сидели до полуночи. Римма рассказывала про экскурсии, которые теперь водит для туристов по тверской набережной, и про то, как Гоша учил её отстирывать с кроссовок морскую соль. Лариса слушала и только к концу заметила, что ни разу за весь вечер не взяла в руки телефон. Костя в тот вечер не звонил, а если бы и позвонил, она бы не услышала: Римма как раз изображала Изольду Марковну на юбилее, и это было громче любого звонка.
Когда Римма ушла, Лариса повесила шёлковую блузку на плечики в шкаф. Блузка была красивая и купленная под чужой вкус, как и многое в Ларисиной жизни.
Утром Тимур привычно поставил на столик у колонны вторую чашку.
— Ваш супруг подойдёт?
— Нет, Тимур. — Лариса взяла свою чашку и встала. — Вторую уберите, я пересаживаюсь.
Она пересела к Римме с Гошей, и Нонна Леонидовна уронила ложку прямо в творог.
— Галя, — прошептала она так, что услышал весь зал. — Одинокая к ним села.
— Втянули, — кивнула Галина. — Это у них, наверное, секта.
Гоша в то утро тоже отличился. Молоденькая официантка опрокинула на скатерть молочник и растерялась.
— Сразу холодной водой замойте, — сказал Гоша, не повышая голоса. — Горячей нельзя, белок заварится.
Официантка достала блокнот и записала. Нонна Леонидовна слушала, приоткрыв рот.
— Галя, а он, похоже, химчистка.
— Не похоже, а точно, — сказала Галина, которая всё узнавала первой. — Целых три, мне горничная сказала. Это он за неё платит, а не она за него.
— Ну знаешь, — Нонна Леонидовна поджала губы. — Это ещё хуже.
После завтрака к Ларисе подошли две девчонки из-за соседнего стола, те самые, что снимали Римму на телефон.
— Извините, а вы не знаете, где ваша подруга такую блузку брала? — спросила та, что повыше.
— У свекрови. В восемьдесят седьмом.
— Жалко. Мы на маркетплейсе нашли похожие, винтаж, ГДР, по три с половиной тысячи. Себе уже по одной взяли, хотим как у неё. Вот, смотрите.
Она сунула Ларисе телефон. На экране была кримпленовая блузка цвета фуксии, с жабо, «состояние отличное, надевалась один раз на свадьбу».
Лариса посмотрела на блузку, потом на Римму, которая как раз рассказывала Гоше что-то про Изольду Марковну и хохотала так, что подпрыгивал бант.
— Скиньте ссылку, — сказала Лариса.
Костя позвонил в обычное время, с обычной парковки. Лариса посмотрела на экран и трубку не взяла. Не из гордости даже, просто они с Риммой как раз шли по променаду мимо бронзовых котов, и Римма выясняла у Гоши, почему у одного кота блестит нос, а у другого хвост. Гоша обстоятельно объяснял, что туристы трут на удачу, и что трут, то и блестит. Пропустить такой разговор было бы обидно.
Через час Костя позвонил ещё раз, а потом прислал два сообщения подряд: «Котёнок, ты где?» и «Не пугай меня». Лариса прочитала оба и убрала телефон в сумку.
Вечером она сама себе удивилась. Столько времени жила от звонка до звонка, а тут не перезвонила и даже не мучилась. Будто много лет ждала автобус на остановке, а автобус давно отменили, и ей наконец кто-то показал объявление.
Через два дня пришёл заказ. Пункт выдачи был у вокзала, рядом с пекарней. На крыльце сидели два кота и строго разглядывали каждого, кто выходил с пакетом, будто проверяли, не рыба ли. Девушка за стойкой вынесла свёрток и хихикнула.
— Кримплен. Третий за неделю. У вас там в отеле мода, что ли?
— Клуб у нас такой, клуб неприличных женщин, — сказала Лариса и сама удивилась, как легко это выговорилось.
В номере она надела фуксию перед зеркалом. Блузка оказалась великовата, и кримплен поскрипывал при каждом движении. Лариса посмотрела на себя и захохотала в голос, уже не зажимая рот. Через стенку постучали, и Римма крикнула:
— Вот! Наконец-то!
В последнее утро Лариса спустилась к завтраку в фуксии. Тимур замер с подносом посреди зала.
— Галя, ещё одна, — сказала Нонна Леонидовна.
— Я ж говорила, секта, — Галина надела очки, чтобы получше рассмотреть.
Выезд был в двенадцать. Лариса села к Римме и взяла булочку с корицей, потом ещё одну. Римма одобрительно кивнула, Гоша молча подвинул ей масло.
Костя появился в половине десятого. Он вошёл в ресторан с чемоданом на колёсиках и тремя розами в целлофане, купленными, судя по виду, в аэропорту в последнюю минуту. Он оглядел зал, не узнал Ларису и оглядел его ещё раз, прежде чем вернуться взглядом к столику, где сидела женщина в кримплене цвета фуксии с булочкой в руке.
— Лара?
— Здравствуй, Костя. Садись. Завтрак включён, я две недели за двоих плачу.
— Я вырвался, представляешь? Ты трубку не берёшь, я тут с ума схожу. Алле сказал, что на выставку шин. Два дня у нас есть.
— У нас есть два часа. В двенадцать выезд.
— Так продлим.
— Нет, Костя.
— Лар, а что это на тебе?
— Кримплен.
— Ты в нём как Аллина мама.
— Значит, у твоей тёщи хороший вкус. Передавай привет.
— Ты обиделась. Ну я понимаю, юбилей этот, ОГЭ, тёща. Но я же приехал. Я же вот он.
— Обиды тут ни при чём, Костя. Я передумала.
— Из-за неё, что ли? — Костя кивнул на Римму.
— Блузка виновата, Константин, — вежливо ответила Римма. — Кримплен, знаете, на людей странно действует.
— Какой ещё кримплен? Лара, ты о чём вообще?
— О тебе. Ты, Костя, как кримплен. Восемь лет как новенький: не мнёшься, не рвёшься, не линяешь. Носить тебя можно до пенсии. Только дышать в тебе нечем.
— Лара, ну ты чего при людях-то. Неудобно же.
— А я теперь неприличная женщина. Мне можно.
Костя посмотрел на розы, будто они могли договорить за него. Гоша молча взял из корзинки булочку с корицей и положил перед ним на тарелку.
— Вы поешьте, — сказал Гоша. — С дороги же. Оплачено.
Костя посмотрел на булочку, потом на Ларису и сел. Булочку он съел в четыре укуса и потянулся за второй.
— Ваш супруг всё-таки подошёл? — Тимур вырос у столика с чистой чашкой.
— Нет, Тимур. Это гость. Позавтракает и поедет на выставку шин.
За соседним столом Галина сняла очки и наклонилась к подруге.
— Нонна, ты не слышала, в каком пункте выдачи она её брала?
— У вокзала, — не поворачивая головы, ответила Нонна Леонидовна. — Я уже заказала. Сиреневую.
Да мне плевать, что это твоя земля, я сказала — тут будет парковка для моих гостей!