— Ты же всё равно дома, тебе не трудно — заявила дочь, оставив матери внуков на всё лето

— Мам, я убежала, у меня в восемь открытие, — Кристина передала маме сонную Василису, вкатила в прихожую самокат Платона и водрузила на тумбочку пакет, из которого торчала коробка овсяного молока. — Значит так. Василисе кашу только на овсяном, коровье мы больше не пьём. Сахар не давать совсем.

— С каких это пор?

— С понедельника. Мы с Денисом лекцию посмотрели, там всё доказано.

— Денис же на вахте.

— По видео посмотрели, мам. Некогда. Платону планшет полчаса, и только развивающее. Мультик, где все друг друга лопатками бьют, не включай, он потом Василису лопаткой бьёт. В двенадцать логопед по видеосвязи, ссылку я тебе скинула. Сядешь рядом и смотри, чтобы он под стол не уполз. Часы ему заряди, я звонить буду. И очень тебя прошу, не говори при нём «ложить», ему в сентябре в первый класс.

— Когда это я так говорила?

— Вчера: «Ложи ложку в раковину».

— Я сказала «положи».

— Мама, я тебя умоляю.

Лариса Николаевна стояла в коридоре в халате, с внучкой на руках, и чувствовала себя новобранцем, которому старшина объясняет, с какой стороны у сапога голенище. Тридцать один год она отъездила проводницей на поездах дальнего следования. У неё в плацкарте бывало по пятьдесят четыре человека, и все были напоены чаем, уложены и разбужены за полчаса до Москвы. А теперь родная дочь объясняла ей, на каком молоке варить манку.

— Ты же всё равно дома, тебе не трудно, — крикнула Кристина уже с лестницы. — В девять заберу. Ну, в полдесятого.

Хлопнула дверь, и из комнаты тут же вышел Платон в пижаме с динозаврами: досыпать у бабушки он и не собирался.

— Ба, я есть хочу. Только не кашу.

— А что?

— Сосиску.

— Мама сказала кашу.

— Мама ушла.

Возразить внуку было нечего, и Лариса Николаевна поставила вариться сосиски.

Садик закрыли на ремонт ещё в середине июня: меняли трубы, обещали успеть к сентябрю. Кристина как раз в эти дни объявила, что выходит на работу в пункт выдачи маркетплейса через дорогу.

— Только на лето, мам. Подработать. Денис на вахте, мы на машину копим, а ты всё равно на пенсии.

Это «всё равно» Лариса Николаевна слышала теперь по три раза на дню. Всё равно дома, всё равно никуда не ходишь. Пенсию по возрасту она получала уже несколько лет, а с железной дороги ушла только прошлой осенью и до самой весны честно училась жить без рейсов. Отсыпалась и всё собиралась прокатиться по Волге на теплоходе. Всю жизнь прожила в Самаре, а на теплоходе последний раз плавала ещё с Кристининым отцом, когда тот жил не в Тольятти с новой семьёй, а дома.

Шла пятая неделя её бабушкиной смены. За это время Лариса Николаевна научилась варить кашу на овсяном молоке так, чтобы она не превращалась в обойный клей, и каждый день в двенадцать садилась с Платоном перед ноутбуком. Логопед, совсем молоденькая девочка, просила сказать «рыба». Платон говорил «лыба» и уползал под стол. Лариса Николаевна лезла за ним, и девочка минут десять вела занятие с пустым стулом.

До обеда Василиса играла на бабушкином телефоне в шарики, и бабушка не отбирала: это было единственное, что удерживало Василису на одном месте дольше минуты.

В тот день телефон пришлось отобрать в одиннадцать, потому что он зазвонил. Лариса Николаевна как раз оттирала с обоев синий фломастер: Василиса нарисовала в коридоре маму. Мама получилась с хвостом.

— Лара, ты сидишь? — Тамара Хрусталёва никогда не здоровалась, считала, что в их возрасте на приветствия жалко времени. — Верка Кузина приехала.

— Из Сочи?

— С Луны. Конечно, из Сочи. К сестре на четыре дня, в пятницу улетает. Сегодня в полпервого теплоход до Ширяево, я уже взяла билеты, и на тебя тоже. Нинка Сомова едет, Верка, я и ты.

— Тома, у меня внуки.

— У всех внуки. У Нинки их вообще пятеро.

— Нинкиных в садик да в школу водят.

— А твоих?

— А моих ремонтируют. Садик то есть.

— Ларис, — Тамара понизила голос, как в ночном вагоне, когда по составу идёт начальник поезда, — мы Верку тридцать лет не видели, с тех пор как она за первым мужем в Сочи уехала. На проводы ты не пришла, потому что у Кристины был утренник. На моём шестидесятилетии ты просидела сорок минут, потому что Кристине срочно понадобилось на маникюр. Я всё помню. Полпервого, речной вокзал. Не придёшь — сама за тобой приду, ты меня знаешь.

— Сколько он хоть идёт, теплоход этот?

— Да час, наверно. Прогулка же. Покатаемся и назад.

Лариса Николаевна положила трубку и ещё немного потёрла маму с хвостом. Хвост держался крепче всего остального. Тогда она набрала дочь.

— Крис, можно я сегодня на пару часов отлучусь? Девчонки собираются, с работы. Вера из Сочи приехала, в пятницу улетает.

— Мам, а дети? У меня смена до девяти, я одна на точке, Ксюша уволилась. Ну созвонитесь вы с Верой по видео, в чём проблема? На выходных пожалуйста, иди куда хочешь.

— На выходных она будет в Сочи.

— Значит, не судьба, — легко сказала Кристина. — Всё, мам, у меня клиент. Не забудь про логопеда.

Лариса Николаевна ещё раз посмотрела на маму с хвостом, потом на Платона, который бубнил под столом «лыба, лыба», и пошла искать бусы.

Пока она их искала, Платон вылез из-под стола и протянул руку:

— Ба, дай телефон. Тебе вчера опять реклама звонила. Я сделаю, чтобы не звонила.

Он поколдовал над экраном, и в уголке появился маленький месяц.

— Всё. Теперь тебе никто не позвонит.

— А мама?

— А мама больше всех звонит, — объяснил Платон.

Лариса Николаевна сунула телефон в сумку. Разбираться, хорошо это или плохо, было уже некогда.

Геннадий Степанович жил за стенкой. Бывший прапорщик вещевой службы и вдовец, у которого даже коврик у порога лежал по линейке.

— Гена, выручай. Мне в МФЦ надо, срочно. С пенсией что-то напутали, бумаги какие-то не те. Посидишь часик с моими?

Геннадий Степанович оглядел соседку. На ней было синее платье в горошек, которое она последний раз надевала на Тамарин юбилей, и бусы.

— В МФЦ, значит.

— Срочно.

— В бусах.

— Там сейчас строго, Гена.

— Сколько бойцов?

— Двое. Семь лет и три года. Обед в контейнерах. В двенадцать логопед по видео, ноутбук я принесла, просто включишь.

— Кто?

— Ну, учит «р» выговаривать. И Василисе без сахара.

— Это как?

— Вот и я не понимаю.

— Задача ясна, — кивнул Геннадий Степанович. — Час. Иди, а то в МФЦ без тебя всё закроют.

Врать Лариса Николаевна не умела. В поездах она насмотрелась на безбилетников с их вечным «я только до следующей станции» и враньё чуяла за три вагона, а сама так и не научилась. Всю дорогу до речного вокзала у неё горели уши.

Ровно в два у Платона на руке запиликали часы.

— Мам, привет. Мы у деда Гены. Бабушка ушла в МФЦ. Дед Гена учит меня портянки мотать. Нет, не трусы. Портянки. Мам, а чего ты кричишь?

Геннадий Степанович бережно взял детскую руку вместе с часами и наклонился к циферблату:

— Гражданочка, обстановка штатная. Личный состав накормлен, младший отбился, старший осваивает заправку койки. Логопеда провели, замечаний нет.

— Кто это? — закричали часы так, что в соседней комнате проснулась Василиса. — Какой личный состав? Где моя мать?

— В МФЦ, — доложил Геннадий Степанович. Других сведений у него пока не было.

***

На причале её ждали втроём. Вера Кузина за эти годы стала ещё стройнее и носила белые брюки, в которых по Самаре решаются ходить только приезжие. Нина Сомова держала пакет с пирожками, Тамара держала билеты и смотрела на часы.

— Ларка, — Вера раскинула руки. — Ты совсем не изменилась.

— Не ври, — сказала Нина. — Все постарели. Пирожки будете? С капустой.

Теплоход отвалил от причала, и над палубой захрипел динамик:

— Уважаемые пассажиры, наш теплоход следует до села Ширяево. Время в пути — два часа, стоянка — полтора часа. Прибытие в Самару — в восемнадцать ноль-ноль.

— Тома, — тихо сказала Лариса Николаевна. — Ты говорила, час.

— Ну я ж не знала. На афише написано «прогулка».

— Два туда, полтора там, два обратно, — посчитала Нина. — Пять с половиной.

— Я Гене сказала — час.

— Это кто?

— Сосед. Он с моими сидит. Я ему сказала, что я в МФЦ.

Вера засмеялась так, что на них оглянулась половина палубы.

— Девочки, она сбежала из дома. Лара, тебе шестьдесят один год, и ты сбежала из дома.

— Я в МФЦ.

— Сходи к капитану, — посоветовала Нина. — Пусть развернёт.

Лариса Николаевна так на неё посмотрела, что Нина молча протянула ей пирожок.

В начале третьего она набралась духу и позвонила соседу.

— Гена, это я. Как они?

— Младшую разбудили, но это не я, это твоя дочь. Из часов. Старший кровать заправляет. Ты где?

— Да в МФЦ. Очередь. Я задержусь, Ген. Часа на четыре.

— Перед вами, — сказал в эту секунду динамик над её головой, — Жигулёвские горы, национальный парк «Самарская Лука».

— Лариса, — помолчав, сказал сосед, — это в каком кабинете МФЦ у нас Жигулёвские горы?

— Гена.

— Да гуляй уже. Только дочке своей сама звони. Я туда больше не полезу, она мне через часы чуть ухо не откусила.

Лариса Николаевна набрала Кристину. В трубке пикало занято: видно, на точке наплыв. «Ладно, — решила она, — сейчас пирожок доем и наберу ещё». Пирожок она доела, а позвонить не успела: Вера потащила её на корму смотреть на чаек и рассказывать, кто где. Оказалось, Вера давно развелась со вторым мужем, третьего не хочет, а двух московских внуков воспитывает по видеосвязи.

— Лучшая бабушка на свете, — сообщила Вера. — Никто не жалуется. На Новый год приезжаю с подарками, на руках носят. А через неделю уезжаю, пока меня не начали любить по-настоящему.

— Это как?

— Это когда «мам, посиди, тебе же не трудно».

К Ширяево подходили, когда Вера взяла у Ларисы Николаевны телефон, чтобы сфотографировать всех четверых, и нахмурилась.

— Лара, а у тебя чего «Не беспокоить» включено?

— А такое бывает?

— Месяц вот. Ты с утра в беззвучном. Кто ставил?

— Платон. Чтобы реклама не звонила.

Вера ткнула в месяц, и телефон тут же затрясся, как стиральная машина на отжиме. Девятнадцать пропущенных, почти все от «Кристиночки» с сердечком, и четыре голосовых.

Куда нажимать, чтобы слушать у уха, Лариса Николаевна так и не выучила, поэтому голос дочери разнёсся на всю палубу:

— Мама, это что сейчас было? Мне Платон с часов звонил, говорит, они с каким-то дедом портянки мотают. Ты оставила детей с посторонним мужчиной?

Она попыталась выключить, и включилось второе:

— Мама, возьми трубку. Я закрыла точку. Ты понимаешь, что мне за это будет? Там очередь, женщина говорит, жалобу напишет, ей коврик для йоги срочно.

И третье:

— Значит так. Чтобы через полчаса была дома. Иначе внуков месяц не увидишь, поняла меня?

Мужчина с соседней скамейки сочувственно кашлянул:

— Строгая у вас мама.

— Это дочь, — сказала Лариса Николаевна.

— Лар, я не поняла, — Тамара наклонилась к ней. — Она тебе угрожает или путёвку предлагает?

Над палубой засмеялись, кто-то даже похлопал. Лариса Николаевна наконец сообразила, что телефон можно просто прижать к уху, и четвёртое дослушала у борта, отвернувшись от всех:

— Мам, можешь вообще не приходить. Сама справлюсь, раз ты такая занятая.

Она тут же набрала дочь, но под Жигулями связь пропадала у всех четверых, как в тоннеле. Тогда она написала: «Крис, я на теплоходе, дети с Геной, он хороший человек. Буду в семь». Сообщение повисло с маленькими часиками и никуда не ушло.

В Ширяево Лариса Николаевна не увидела ничего. Подруги водили её по берегу, показывали штольни и дом-музей, а она каждые три минуты доставала телефон и проверяла часики возле сообщения.

— Лара, ну ты чего, — Вера взяла её под руку. — Ты что, обязана?

— Я ей детство не додала, Вер. Она у мамы моей выросла, пока я по Москвам моталась. В первый класс её бабушка вела, на выпускной в садике тоже бабушка ходила. Я на рейсе была.

— И теперь ты то детство отрабатываешь на её детях, — кивнула Вера. — Как кредит. С процентами.

— Любят они тебя, конечно, — сказала Нина. — Но и пользуются.

— Спасибо, Нин.

— А чего, неправда? Я со своими пятерыми ни дня не сидела. Сказала невестке: я Кольку вырастила, а внуков вы сами. Она год дулась, потом в садик отдала. Ничего, живые все.

— Ты, Нин, железная.

— Просто ноги у меня не казённые, — сказала Нина.

У самарского причала связь наконец вернулась. Сообщение ушло, телефон довольно пискнул и погас: Василиса с утра выиграла в шарики всё, что можно, и заодно весь заряд.

— Пойдём ко мне, — Тамара взяла её за локоть. — Поешь, телефон зарядишь, остынешь. И дочка твоя пусть остынет. Ей полезно со своими посидеть.

— Тома, она сказала: можешь вообще не приходить.

— В твою же квартиру? Ну вот. Человек попросил.

Зарядка от Тамариного телефона к Ларисиному не подошла. Тамара принципиально ходила с кнопочным и говорила, что ей хватает: звонит и будит, а больше ей от телефона ничего не надо. Можно было позвонить с него, но номер дочери Лариса Николаевна наизусть не помнила. Номер скорого «Самара — Москва» она помнила и Тамарин домашний, который давно отключили, а Кристина была записана в телефоне как «Кристиночка» с сердечком, и всё.

— Сообщение ушло, — рассудила Лариса Николаевна вслух. — Значит, знает, что я живая. Точку она закрыла, значит, дети с ней. Посижу часик и пойду.

— Конечно, — сказала Тамара и поставила воду под пельмени на всех четверых.

Вера с Ниной ушли было по домам, но через час Тамара вызвала их обратно со своего кнопочного. Достали альбом, где они все четверо стоят у вагона в форменных беретах и с такими лицами, будто едут не в Москву, а в светлое будущее. Вспоминали, как в девяносто третьем в седьмом вагоне ехала коза и как её не пускали в вагон-ресторан. Около десяти Лариса Николаевна уснула на Тамарином диване на полуслове, прямо в бусах.

— Она ж каждый день в шесть встаёт, — шёпотом сказала Нина. — Пусть спит.

Тамара накрыла её пледом и выключила свет.

Кристина влетела в мамину квартиру в начале четвёртого: вдруг мать уже вернулась. Квартира была пустая, только в коридоре на обоях синела какая-то женщина с хвостом. Кристина не сразу поняла, что это она.

Она позвонила в соседнюю дверь. Открыл Платон, вытянулся по стойке смирно и громко доложил:

— Мама. Р-р-рядовой Платон. Кр-р-ровать заправлена.

— Ты сказал «р»?

— Р-р-р, — подтвердил Платон и для убедительности прорычал ещё раз.

На кухне за столом сидела Василиса и ела из банки сгущёнку. Ложка была почти с неё ростом.

— Это что? — Кристина показала на банку.

— Довольствие, — объяснил Геннадий Степанович. — Боец без сгущёнки небоеспособен.

— Ей нельзя сахар.

— А она не знает. Ты присядь.

— Где мама?

— В МФЦ.

— Геннадий Степанович.

— В МФЦ, который на теплоходе мимо Жигулей плывёт, — сказал сосед. — Сказала, часа на четыре задержится. Присядь, говорю, разговор есть.

— Она мне ничего не сказала. Бросила детей на соседа и уехала кататься.

— Она у тебя утром отпрашивалась, по громкой связи. Я через стенку всё слышал. Ты ей сказала: «Не судьба».

— Вы что, подслушиваете?

— У нас стенка в полкирпича, тут и уши напрягать не надо. Я пятую неделю слушаю, как она в семь утра на этом твоём молоке кашу варит и ругается шёпотом, чтобы дети не слышали. А в десятом часу ты их забираешь, и она в ванной сидит. Просто сидит, без воды. Видно, больше ей посидеть негде.

Кристина села к столу, рядом с Василисой.

— Она бабушка. Бабушки сидят с внуками, все так живут. Мне свекровь, между прочим, ни разу не помогла.

— А ты её просила?

Кристина промолчала, и сосед продолжил:

— А на работу ты зачем пошла? Денис твой на вахте под Сургутом, ты сама хвасталась, сколько он привозит.

— Это не ваше дело.

— Правильно, — кивнул Геннадий Степанович. — Только матери твоей шестьдесят один год. Она полжизни людям чай по вагонам разносила, ей теперь посидеть охота. Она на пенсию вышла, а не во второй декрет.

Василиса тем временем доела сгущёнку и облизывала ложку с таким счастливым лицом, какого Кристина у неё с понедельника не видела.

— Ложку в раковину ложи, боец, — скомандовал Геннадий Степанович.

Кристина дёрнулась, но промолчала: было не до того.

— Я дома семь лет просидела, — сказала она наконец. — Сначала с Платоном, потом сразу с Василисой. Я с ума сходила, понимаете? Разговаривать разучилась. Только «ешь», «спи», «не трогай». А на точке люди. Пусть ругаются, что посылка не та, но они взрослые. Со мной взрослые люди разговаривают.

— Понимаю, — сказал Геннадий Степанович. — А мать твоя с людьми всю жизнь разговаривала. Ей, может, теперь хочется с подругами, а не с логопедом.

— Няня шестьдесят тысяч стоит. А я получаю сорок восемь.

— Вот ты и посчитала. Ходишь на работу в минус двенадцать, а мать у тебя бесплатная. Удобно.

— Вы прямо как мой Денис.

— Денис мужик правильный, — одобрил Геннадий Степанович. — Я его один раз видел, но сразу понял.

Сообщение от мамы пришло в шесть: «Крис, я на теплоходе, дети с Геной, он хороший человек. Буду в семь». Кристина выдохнула и тут же разозлилась заново. Речь она приготовила хорошую, с примерами, начиная с утренника девяносто пятого года, на который мама не пришла.

В семь мамы не было, в восемь тоже. Телефон отвечал, что абонент недоступен. Кристина уложила детей у мамы, хотя Платон требовал деда Гену: дед Гена укладывает по команде «Отбой», и это быстрее.

В десять она позвонила мужу по видео. Денис только что пришёл со смены и жевал.

— Крис, ну ты ей сама сказала не приходить. Ты ж мне это голосовое переслала. Я ещё подумал: зря.

— Я сгоряча.

— А она поверила. Она тебе всегда верит.

— Денис, а если с ней что-то случилось?

— Да что с ней случится. Она у тебя крепкая. Я тебе с июня говорю: давай няню возьмём. Деньги есть.

— Это не по-семейному. Чужая тётка.

— А на мать по-семейному? — спросил Денис и зевнул.

В одиннадцать Кристина позвонила в полицию. Дежурный выслушал её так спокойно, будто ему каждый вечер звонят дочери пропавших пенсионерок.

— Заявление примем сразу, трое суток ждать не нужно, это только в кино так. Подруги у неё есть? Фамилии, адреса?

— Тётя Тома, — сказала Кристина и запнулась. — Какая-то Хрустальная. Или Хрусталёва. С маминой работы. Я не знаю, где она живёт.

— Хрусталёва Тамара Семёновна, — раздалось из-за стенки.

Через минуту Геннадий Степанович уже стоял в прихожей и диктовал дежурному:

— Улица Победы, дом с пекарней внизу, третий подъезд, четвёртый этаж. Я твою мать позапрошлым летом к ней на юбилей возил. И через сорок минут обратно, потому что тебе на маникюр надо было.

Когда дежурный отключился, Кристина ещё долго не смотрела на соседа.

— Я про маминых подруг ничего не знаю, — сказала она. — Ни фамилий, ни адресов. А вы знаете.

— Стенка в полкирпича, — напомнил Геннадий Степанович.

В половине первого ей перезвонили.

— Нашлась ваша мама, — сказал молодой бодрый голос. — Спит у гражданки Хрусталёвой на диване, в бусах. Гражданка Хрусталёва нас пустила, маму показала, а будить не дала. Говорит, человек с июня не высыпается. Ещё пельменями угощала. Если надо, разбудим, но гражданка против.

Кристина посмотрела на спящих детей, потом в коридор, где на обоях синела женщина с хвостом.

— Пусть спит, — сказала она.

И написала маме: «Я знаю, где ты. Спи».

Лариса Николаевна проснулась в двадцать минут девятого, первый раз с июня позже шести, и подскочила так, что плед съехал на пол.

— Дети!

— Сиди, — сказала из кухни Тамара. — Тебя ночью полиция проверяла.

— Как это?

— Двое, молоденькие. Я им пельменей предложила, отказались, говорят, на службе. Один на твою Кристинку похож, тоже нервный.

Телефон Тамара с утра зарядила у соседки. На экране висели два сообщения от «Кристиночки». Ночное: «Я знаю, где ты. Спи». И утреннее: «Взяла выходной. Приходи, когда выспишься».

Второе Лариса Николаевна перечитала раза три. Слово «выспишься» дочь ей, кажется, ещё ни разу в жизни не писала.

Дома пахло кашей. Кристина стояла у плиты, а Платон в коридоре рычал на синюю женщину с хвостом, тренировался.

— На каком молоке? — спросила Лариса Николаевна.

— На обычном, — не оборачиваясь, сказала Кристина. — Платон сказал, у деда Гены вкуснее. Дед Гена на сгущёнке варит.

Какое-то время обе молчали, только из коридора доносилось раскатистое «р-р-р».

— Мам, я вчера тётю Тому искала. И знаешь, что я про неё помню? Что она Хрустальная. Я вообще не знаю, с кем ты дружишь.

— С Томой. С Верой, она из Сочи. С Нинкой, Нинка с пирожками.

— Записала, — Кристина выключила плиту. — Я вчера Денисовой маме позвонила. Сама, первый раз. Она их на две недели к себе в Новокуйбышевск забирает. Сказала, давно ждала, когда попросим, а мы всё не просили. А потом Денис няню оплатит, на полдня, до самого сентября. У нас на точке девочка работает, у неё сестра как раз нянька.

— А точка твоя?

— Сегодня подменщицу прислали. А так остаюсь, мне там нравится, мам. Я там человек.

— А с детьми сегодня кто?

— Я. Иди. Вера же в пятницу улетает.

— Мы в Ширяево хотели ещё раз, — призналась Лариса Николаевна. — Я в тот раз ничего не видела. Только твои голосовые слушала, вместе со всей палубой.

Кристина покраснела и снова отвернулась к плите.

— Там один мужчина решил, что ты моя мама. Сказал: «Строгая у вас мама».

Кристина засмеялась, первый раз за эти сутки.

— Телефон только возьми. И звук не выключай.

— Платон, — позвала Лариса Николаевна, — иди сюда. Поставь бабушке луну.

— Мама.

— Шучу я.