— Мам, ну ты же всё равно на пенсии, чего тебе дома сидеть-то!
Тамара Леонидовна опустила тяпку в борозду и выпрямилась. Дочь стояла на крыльце дачного дома, в одной руке телефон, в другой — стакан с морсом, который Тамара сварила утром. Половина двенадцатого. Дети второй час носились по участку без присмотра.
— Я не сижу, Оль. Я картошку окучиваю.
— Вот и я говорю — ты при деле, а няня нынче сколько стоит, ты вообще представляешь?
Оля представляла. Оля представляла всё, что касалось денег, с точностью до рубля.
Тамара воткнула тяпку в землю и пошла к дому мыть руки. На столе под навесом стояли три тарелки с остатками завтрака — омлет, который она жарила в семь утра, пока все спали. Зять Виталик сидел тут же, в плетёном кресле, утопив взгляд в планшет с каким-то рыболовным форумом. Не поднял головы.
— Деда, деда, а червяков где копать! — заорал младший, Артёмка.
— У бабушки спроси, — не отрываясь от экрана, ответил Виталик.
Бабушка. Конечно. Бабушка знает, где червяки, где лопата, где пластырь, где обед и где совесть — последнего, правда, в этом доме давно не водилось.
Тамара вытерла руки полотенцем и взялась чистить картошку на четверых взрослых и троих детей. Седьмой год подряд. Дачу эту она с покойным мужем брала в девяносто восьмом, пятнадцать соток, дом, баня — оформлено на неё одну, муж тогда настоял: «Тома, пусть на тебе будет, мало ли». Мало ли и случилось. Мужа схоронила в две тысячи семнадцатом, а дача осталась. И стала с тех пор не дачей, а филиалом санатория для семьи дочери — с бесплатным поваром, садовником и нянькой в одном лице.
— Бабуль, а когда обед? — старшая, Кристиночка, заглянула под навес.
— Через час.
— А долго!
Долго. Картошку же не она чистила.
За обедом Оля ела и одновременно листала ленту в телефоне. Виталик хвалил окрошку — единственное, что он умел хвалить, не отрываясь от еды.
— Тёщенька, золотые руки, — пробубнил он с набитым ртом.
Золотые руки. За эти золотые руки в прошлые выходные он попросил «по-родственному» прополоть ещё и его клубнику, которую он по весне зачем-то высадил на её участке вдоль забора. Свою стиральную машину, которая уже год полоскала через раз, чинить было дорого — а вот спиннинг за восемнадцать тысяч на день рождения он себе купил. Стоял теперь в сенях, в чехле, ни разу не размотанный.
— Мам, ты после обеда с детьми посидишь? Мы с Виталиком в город хотели, в торговый центр, — сказала Оля, не поднимая глаз от экрана.
— У меня грядки.
— Ну грядки вечером, никуда не денутся. А магазины до восьми.
Тамара поставила половник на подставку.
— А я?
— Что — ты? — Оля наконец подняла голову.
— Я тоже человек. Я тоже, может, в город хочу.
Оля засмеялась. Легко, по-доброму даже — будто мать пошутила.
— Мам, ну ты что, тебе шестьдесят два, какой тебе торговый центр. Тебе и тут хорошо.
Виталик хмыкнул в тарелку.
Тамара промолчала. Собрала пустые тарелки, понесла к умывальнику. За спиной услышала, как Оля набирает кого-то по телефону — сестру свою троюродную, Жанну, что жила на соседней улице и забегала иногда «на чаёк».
Оля не глушила звук. Никогда не глушила — говорила, неудобно к уху прижимать, когда руки заняты. Динамик орал на весь двор.
— …да нет, Жанн, отдыхаем шикарно, — щебетала Оля. — Маманя при нас, всё на ней, мы как у Христа за пазухой. Ты прикинь, нам это вообще ничего не стоит! Няня в городе тыщи две в день, повар — это вообще, а тут всё даром. Бабка на пенсии, чего ей сделается, ей же скучно одной, а тут хоть при деле. Главное — кормить её не надо отдельно готовить, со всеми ест, экономия сплошная!
Жанна что-то прокрякала в ответ.
— Да я ей так и говорю — сиди, мам, ты ж бесплатно! — Оля хохотнула. — Дача её, готовка её, дети при ней — а нам красота. На няньке с поваром тыщ сорок в месяц экономим, не меньше. Считай, она нам полпенсии своей и ту в дом приносит.
Тамара выключила воду.
Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как муха бьётся в стекло веранды.
Полпенсии. Сорок тысяч экономии. Бесплатно. Не надо отдельно готовить.
Она вытерла руки. Прошла в дом. Открыла комод, где в нижнем ящике под клеёнкой лежала картонная папка с тесёмками — там она держала бумаги на дом, квитанции, договор с энергосбытом. Достала папку. Вернулась под навес.
Оля уже закончила болтать и снова утонула в ленте. Виталик ковырял в зубах спичкой.
Тамара положила на стол перед дочерью лист — договор с садовой бухгалтерией и квитанции за свет, воду, вывоз мусора. Сверху — выписку из Росреестра, которую заказывала весной, когда переоформляла межевание. Имя собственника одно. Её.
— Это что? — Оля скосила глаза.
— Это сколько стоит «бесплатно», — сказала Тамара ровно.
— Мам, ты чего?
— Свет — две тысячи в месяц при вас. Вода — тысяча. Мусор — шестьсот. Продукты на семь человек — я считала, по чеку, тысяча двести в день. За июнь — тридцать шесть тысяч. Всё с моей карты.
— Ну так мы ж тебе… — начала Оля.
— Что — мне? — Тамара посмотрела на неё. — За три года — ни рубля. Я смотрела.
Виталик перестал ковырять в зубах. Спичка замерла на полпути.
— Тёщ, вы это… вы чего завелись-то, — попытался он.
— Сорок тысяч экономии, Оля. Это ты Жанне сказала. На динамик. Я слышала.
Оля открыла рот. И закрыла. Стакан с морсом, который она держала, наклонился — и тонкая струйка потекла на скатерть, расплылась розовым пятном по белому. Оля смотрела на пятно и не вытирала.
— Я не так… я в смысле…
— Ты в прямом смысле, — сказала Тамара. — Бабка на пенсии. Бесплатно. Кормить отдельно не надо.
Жанна, оказывается, уже шла к калитке — услышала с улицы, что у соседей что-то происходит, и прибежала на запах скандала, как кошка на валерьянку. Встала за забором, делая вид, что поливает свои флоксы из лейки, хотя лейка была пустая.
— Виталик, скажи ей! — Оля повернулась к мужу.
Виталик встал. Очень медленно. Взял со стола сигареты.
— Я это… покурю пойду. К речке.
И пошёл. Через весь участок, к калитке, мимо Жанны, не глядя ни на кого. Зять, который двадцать минут назад нахваливал золотые руки тёщи, теперь уносил эти золотые руки подальше от греха.
— Куда?! — крикнула ему вслед Оля.
— Скоро приду! — донеслось уже от калитки.
Где-то через полтора часа. Или к ужину. К готовому, разумеется.
Тамара села. Сложила бумаги обратно в папку, не торопясь, лист к листу.
— Мам, ну прости, я не подумала, — Оля заговорила быстро, тише. — Ну вырвалось, с языка слетело. Жанне же — это так, поболтать. Ты же знаешь, я тебя люблю, ты же мать…
— Я мать, — кивнула Тамара. — А не повар.
— Ну мам!
— С сегодняшнего дня готовите сами. Дрова — сами. Дети — на вас. Я с июля еду к Лидии Сергеевне в Кострому, к подруге, на три недели. Билет уже взяла.
Это была неправда. Билет она не брала. Но возьмёт — сегодня же, с телефона. Дел-то на пять минут.
— А мы?! А дети?! — Оля вскочила. — А кто с ними?!
— Няня, — сказала Тамара. — Две тысячи в день. Ты же знаешь расценки.
Кристиночка, которая всё это время стояла в дверях веранды и слушала, тихо отошла к бабушке и села рядом. Ничего не сказала. Просто села поближе. Девочке было десять, и она единственная за этим столом понимала, кто варит ей утром какао.
Тамара обняла внучку за плечи. Одной рукой. Другой держала папку.
Через две недели Тамара действительно уехала в Кострому — впервые за семь лет куда-то для себя. Лидия встретила на вокзале, повезла показывать монастырь и набережную. Тамара ходила, смотрела и поначалу всё ловила себя на мысли: а дети обедали? А плита выключена? Потом перестала.
Про оставшихся дома узнавала через Лидию — у той сноха работала в той же конторе, что и Оля, и пересказывала по телефону. Оля с Виталиком продержались на даче ровно пять дней. На шестой Виталик спалил кастрюлю с гречкой, дети закатили рёв, что «бабушкин суп вкуснее», а полоть клубнику оказалось некому. Уехали в город. Дачу заперли. Спиннинг за восемнадцать тысяч, говорят, так и стоит в сенях — теперь уже под замком, потому что ключ от сеней Тамара забрала с собой.
Оля звонила. Дважды. Первый раз плакала, второй — требовала ключи и спрашивала, «когда мать наконец одумается». Тамара ответила, что одумалась, и положила трубку.
Жанна, по слухам, поссорилась с Олей насмерть — та обвинила сестру, что это из-за её болтовни всё вскрылось, хотя болтала, как известно, не Жанна. Кристиночка прислала бабушке голосовое: «Бабуль, приезжай, я научилась какао варить, как ты». Тамара переслушала три раза.
Вернувшись из Костромы, Тамара достала из комода ту самую папку с тесёмками, вложила в неё новый лист — заявление в правление о пропуске на участок только для собственника. Завязала тесёмки. Убрала папку обратно в нижний ящик, под клеёнку.
Сожрали холодильник и ещё хамите? Вон отсюда! — закричала Оксана на гостей