— Да куда ты их денешь, выбрасывать, что ли? Грех такой урожай переводить!
Вера поставила сумку с продуктами прямо на пол веранды и посмотрела на багажник. Машина мужа стояла у калитки с откинутой крышкой, а на траве рядом уже выстроились в ряд эмалированные вёдра. Шесть штук. С горкой. Тёмная спелая вишня, кое-где с листочками, кое-где помятая до сока.
Костя стоял рядом и улыбался виновато, как мальчишка, разбивший окно соседям.
— Верусь, ну смотри, какая красота. Это от Зинаиды Павловны и от Гали. Самовывоз был, я ж не мог не взять.
Вера медленно разогнулась.
Она помнила тот разговор. Не неделю назад. Три дня назад, на этой самой веранде. Она сказала прямым текстом, без присказок: не вози. Если кто-то предлагает «забери урожай», то это не подарок, а сброс мусора на чужую голову. Шесть вёдер вишни — это не банка варенья к чаю. Это две недели у плиты, это руки в фиолетовых пятнах по локоть, это её личные деньги на сахар, банки и крышки. Потому что переработкой будет заниматься она. Не Зинаида Павловна. Не Галя.
— Костя. Я тебя о чём просила?
Муж сунул руки в карманы.
— Ну Вер. Ну это же родня. Что я им скажу — не нужна ваша вишня? Они ж от души.
— От души, — повторила Вера.
Она знала эту душу. Зинаида Павловна, сестра свекрови, каждый год обирала свои четыре дерева и развозила излишки по родственникам, чтобы не возиться самой. А возилась потом Вера. В прошлом году было ведро смородины и три ведра яблок. Яблоки сгнили в гараже, потому что переработать их одна она физически не успевала. И ей же за это и попало — «такое добро сгубила».
Вера присела на корточки, потрогала ягоды в верхнем ведре. Снизу уже текло. День-два, и половина в брак.
— Их перебрать надо сегодня. Иначе закиснет.
Костя оживился, почуяв, что гроза проходит стороной.
— Вот видишь! Ты ж мастерица. У тебя такое варенье получается, пальчики оближешь. Я мужикам на работе носил, они обзавидовались.
— Сахар покупать кто будет?
Костя пожал плечами и пошёл к дому.
— Ну там посмотрим. Чего сразу про деньги-то.
Статус «спонсор» у мужа сегодня был выключен.
Вера встала, отряхнула колени. Прикинула в уме. Шесть вёдер — это килограммов сорок ягоды чистого веса, если повезёт. На варенье сахара один к одному, минимум. Сахар сейчас в «Магните» под шестьдесят за кило. Это две с лишним тысячи только на песок. Плюс банки. Старые она в том году раздала вместе с вареньем — обратно, естественно, никто не вернул. Крышки, лимонная кислота на компот. Под три тысячи из её кошелька. Из её, потому что Костя зарплату держал на отдельной карте «на машину», а семейный бюджет — это была её карта.
Она вынесла из дома два таза, ведро для отходов и табуретку.
К полуночи спина у неё не разгибалась. Косточки выбивала старой шпилькой — машинку для вишни она так и не купила, всё руки не доходили. Пальцы стали бордовыми. На плите булькал первый таз, пенка лезла через край.
Костя к тому времени уже спал. Перед сном заглянул на кухню, оценил масштаб.
— Ого, ты ещё возишься? Не сиди допоздна, завтра разбитая будешь.
И ушёл. Телевизор за стенкой бубнил ещё час, потом затих.
К утру было готово восемнадцать банок варенья и одиннадцать трёхлитровок компота. Вера выставила их остывать на веранде, длинными рядами, как солдат на параде. Руки не отмывались. Поясницу тянуло так, что пришлось выпить таблетку.
Телефон зазвонил в десять утра. Зинаида Павловна. Громкая связь сработала сама — Вера как раз закатывала последнюю банку, руки были заняты ключом.
— Верочка! — голос разлился по кухне, медовый. — Ну как, получила гостинчик? Я ж тебе царский подарок сделала! Такая вишня в этом году, сахарная! Люди на рынке по триста рублей кило берут, а тебе задаром!
— Получила, — сказала Вера, не отрываясь от ключа.
— Ну вот! А ты, поди, уже наварила. Я ж знаю, ты у нас рукодельница. Слушай, ты мне баночек шесть отложи варенья. И компотику литра три. Костеньке скажи, пусть на выходных завезёт. А то у меня своя-то вишня вся вышла, а к чаю охота.
Вера поставила ключ на стол.
— Своя вышла, — повторила она.
— Ну так а я о чём! Всё тебе отдала, по-родственному. Уж ты не жадничай, отсыпь тётке баночек.
— Отсыплю, — сказала Вера. И положила трубку.
Свой урожай отдала. Чтобы получить его обратно переваренным, в банках, на её сахаре, её крышках, её руках.
Она ещё смотрела на телефон, когда во дворе хлопнула калитка.
Галя. Вторая поставщица вишни. Седые корни на крашеных в баклажан волосах, в руках — пустой клетчатый пакет, тот самый, в каких обычно возят на дачу рассаду. Пакет был многозначительно пустой.
— Верк, ты дома? — крикнула она ещё от калитки. — А я мимо шла, дай, думаю, загляну.
Мимо. От Гали до дачи Веры было двенадцать километров.
Галя поднялась на веранду, окинула взглядом ряды банок. Глаза у неё сузились.
— Ого-го. Это сколько ж ты наварила.
— Сколько вишни было, столько и наварила.
Галя подошла ближе, взяла одну банку, повертела, посмотрела на свет.
— Ну ты даёшь. Это ж с наших ягод всё. И с Зинкиных, и с моих. А стоит у тебя.
Вера вытерла руки о фартук.
— Стоит. Я варила.
Галя поставила банку обратно. Резко.
— Варила она. А ягоду кто дал? Мы с Зинкой надрывались, дерево обтрясали, по жаре собирали. А ты, значит, всё себе заграбастала? Всю нашу вишню в свои банки закатала и сидишь как кулачка?
— Заграбастала, — сказала Вера.
— А то нет! — Галя уже завелась, голос пошёл вверх. — Нашими руками собрано, а в её кладовку легло! Совесть-то есть? Ты б хоть постыдилась! Родная вишня, а она её по углам прячет! Делиться надо, а не жлобиться!
— Сколько тебе надо.
Галя осеклась на полуслове. Пакет в её руке чуть дрогнул.
— Чего?
— Сколько банок, спрашиваю. Чтобы ты ушла.
Галя быстро прикинула, расправила пакет.
— Ну… штук восемь варенья. И компоту. Своя ж ягода, чего там.
Вера молча начала составлять банки в пакет. Восемь варенья. Четыре трёхлитровки компота. Пакет натянулся, ручки побелели. Галя крякнула, поднимая.
— Ну вот, давно бы так. А то развела тут торговлю. Свои люди ж.
Костя в этот момент очень кстати обнаружил неотложное дело в дальнем углу огорода. Стоял спиной к веранде и сосредоточенно разглядывал куст крыжовника, будто впервые его видел.
Галя дотащила пакет до калитки, обернулась.
— Зинке тоже отдай, она просила. А то мне перед сестрой неудобно будет.
И ушла.
Вера посмотрела на оставшиеся банки. После Зинаиды Павловны и Гали от восемнадцати банок варенья оставалось четыре. От компота — три. Две недели вишнёвого сезона, ночь без сна, поясница, три тысячи рублей — и четыре банки в осадке.
Она не стала ничего говорить мужу. Не было смысла.
Прошло две недели.
Зинаида Павловна своё варенье получила — Костя завёз, как миленький, в выходной, на своей машине, заправленной с его «автомобильной» карты. Передавали через общих, что тётка хвасталась соседкам по подъезду: вот, мол, племянница расстаралась, к чаю наварила, уважает родню. Про сахар и про три тысячи в этой версии не было ни слова.
Галя месяц спустя позвонила снова — не Вере, а Косте. Жаловалась, что компот «забродил, плохо закрыла, руки-крюки». Намекала, нет ли ещё. Костя сказал «нету», и это было чистой правдой.
А сам Костя следующим летом снова приехал с багажником. На этот раз кабачки. Целый багажник кабачков от какой-то новой родни, с виноватой улыбкой и заготовленным «ну это же свои, не выбрасывать же».
Вера в тот год машинку для вишни так и не купила — незачем стало. Из четырёх оставшихся банок три отнесла в погреб, на дальнюю полку, за старые лыжи, куда Костя не полезет. А на дверь погреба навесила маленький замок. Ключ положила в карман фартука и застегнула на пуговицу.
— А с чего вы решили, что наш новый дом — это место для всех любителей халявы? — с возмущением спросил хозяин