«Какие же мелочные нынче пошли мужики! — с негодованием думала Марина, возвращающаяся в одиночестве домой.
В результате, беседа застопорилась и дальше не пошла — ей указали на дверь! — Это надо же — так взбелениться из-за какого-то слова! Остальное-то у них было хорошо!»
Совсем гл..пой Марину Викторовну назвать было нельзя. Да она, собственно, ей и не была.
Неглупая и с высшим образованием, женщина преподавала в одном из столичных колледжей шитье и моделирование одежды.
Короче, я — доктор околовсяческих наук! Так говорила о себе одна замечательная и популярная раньше дама, Венера Пустомельская — кукла, которой управляла не менее замечательная артистка Марта Цифринович.
В свете происходящего, современные остроумцы нашли в этой Венере сходство с одной нашей дамой, занимающей один из руководящих постов.
И, действительно, если присмотреться…
Марина, как и Венера, знала обо всем понемногу и не знала ничего. Это, конечно, кроме ее основного предмета: тут она была, несомненно, на высоте!
А чем меньше человек знает о чем-то, тем категоричнее и увереннее его суждения по этому поводу: это, кажется, называется эффектом Даннинга-Крюгера.
Она знала, что неплохо бы закрыть гештальт. Но говорила, почему-то, что нужно зарыть гешефт: для дамы не было никакой разницы.
И действительно: там и там — буквы Г и Ш! Чего мелочиться?
В известной фразе про волка, которого кормят ноги, добавляла слово тамбовского.
А когда ее поправляли: «При чем здесь Тамбов-то, тётя? Какого волка?», — удивлялась: «Какого же еще?»
Произносила известное словосочетание очень своеобразно: нужно повысить зажиточный минимум!
Кунст-камеру серьезно называла скунс-камерой.
В пословице про дрожащий осиновый лист именовала его апельсиновым. А марш Мендельсона гордо называла вальсом.
Кто-то скажет: что вы цепляетесь к тетеньке по мелочам? Ну спутал человек вот с этим — от осинки не родятся апельсинки! Зато смотрите, какая у нее ровная строчка!
И какая, на фиг, разница, подо что сочетаться — под марш или вальс? Главное, что Мендельсона: автора-то она правильно назвала!
На работе с ней никто не спорил: себе дороже! Студенты не рисковали, а коллеги не связывались -на их любые высказывания Марина смотрела на них незамутненным взором и спрашивала: «Ну и что?»
И неглупые люди задумывались: » А, действительно, что?», — и начинали тушеваться. Да, это не ошибка: начинали тушеваться именно они…
Почему это происходило так — сказать трудно. В принципе, все можно было списать на шутку: есть такие шалуны, специально коверкающие известные имена и названия — смешно же!
Но дама не шутила, как можно было подумать вначале — все происходило на полном серьезе: «Санта Кляус ездит на оленях!»
«Почему Кляус-то? — изумлялся народ, — Ты что — с молотилки упала?»
Марина Викторовна поправляла челку и изрекала свое привычное: «Ну и что?»
«Ну и ничего!»
Как вариант — получалось, что что-то в мозгах у нее оседало, но существенная часть просто выдувалась ветром.
Как? Видимо, через уши…
И, главное, она совершенно не сомневалась в собственной правоте: «А чётакова? Разве я не права?»
Имеются у нас еще и такие уверенные в себе «счастливчики». И они ни за что не поменяют своего мнения.
Про таких говорят: «Об их лбы трехмесячных поросят можно …» А еще: «… все — Божья роса».
Но они все, чаще всего, еще не вышли из детского возраста, который сейчас официально продлили до четырех десятков. А даме, на минуточку, уже было под «полтос»: большая уже девочка…
Но, в остальном, это была вполне себе обычная среднестатистическая тетя.
Несмотря на возраст, Марина жила одна. Не уже жила одна, а все еще жила одна: ну не складывалось у нее с кавалерами!
Хотя один брак у женщины, все же, был. Но после него у нее ничего не осталось: ни ребенка, ни имущества — не нажила, однако, ни того, ни другого.
И тут в их колледже появился преподаватель русского языка Григорий — симпатичный, одинокий пятидесятилетний мужчина.
Который после развода переехал жить к маме: она стала прихварывать. А он был любящим сыном.
И два одиночества приглянулись друг другу и стали встречаться.
Нет, тут не было всепоглощающей стр.асти с ее взрывами на макаронной фабрике. Просто — спокойная симпатия и уважение: а часто достаточно и этого.
Особенно, если тебе «не шашнадцать» и бОльшая половина жизни уже пройдена.
И наступил момент, когда кавалер остался у нее ночевать: и у них все было.
Как получилось, что до последнего момента невеста держала свои сногсшибательные высказывания при себе, сказать трудно.
Но ни одного ляпа в ее речи педантичному преподавателю русского не встретилось.
Пока не встретилось…
После проведенной вместе ночи, честный кавалер повел себя так, как и должен был: предложил познакомить с семидесятипятилетней мамой!
Сердце у Марины Викторовны застучало часто-часто, а ладони неожиданно вспотели: вот оно, счастье-то!
Замаячило, все-таки: споткнулся и на ее улице тот самый белый конь.
Неужели, предложит пожениться?
Видимо, все шло к этому…
Встречу назначили на субботу: обеим дамам нужно было подготовиться.
Кстати, кавалер обмолвился, что мама — тоже бывший преподаватель русского: династия, однако!
И сейчас даже подрабатывает репетиторством удаленно.
Дескать, будь осторожней, дорогая!
И дорогая была осторожной — до определенного момента.
А потом светская беседа перешла на предметы в их колледже. И тут невеста ляпнула что-то про Альберта Эпштейна и его теорию относительности.
То есть, не ляпнула: она всегда, почему-то, так называла великого физика — Эпштейн!
Да, еще до всей этой круговерти и появления современного Джеффри Эпштейна.
Почему? Как? Как-то так!
И раньше это тоже прокатывало, как и все остальное. То есть — что-то она, конечно, как всегда, знала. Но не все и не точно.
А, в свете происходящего, со всей этой открытой тус.ней, творившейся на острове, это была «оговорочка по Фрейду». Поэтому, не прокатило.
Интеллигентная мама с сыном переглянулись: может, шутит? Но взрослая тетя смотрела и вела себя совершенно серьезно.
— Это Вы сейчас пошутили или что? — без тени улыбки поинтересовалась потенциальная свекровь: у нее, все еще, оставалась надежда на «искрометный юмор» будущей невестки.
— Почему это пошутила? — удивилась Марина. — Это я серьезно!
— Тогда почему Эпштейн, Ирина? — спросила мама Гриши.
— Я — Марина! — поправила ее Марина. И добавила: — А почему не Эпштейн?
— Да потому что это — два разных человека, как Ирина и Марина! — медленно, как душевно больной, произнесла мама. — Вы же это заметили? Заметили!
Почему же тогда именуете великого физика Эпштейном? Это же — два разных человека!
Марина немного помолчала, а потом привычно спросила:
— Ну и что? Чего так передо мной выгибаться-то, как мухи на стекле? Ну, знаете вы русский — и ладно!
Я же к вам со своими лекалами и переносом вытачки не лезу? А могла бы!
— В смысле — ну и что? — негодующе удивился Григорий. — Какие мухи на стекле? При чем здесь русский и перенос вытачки? Как ты себе это представляешь?
Это произошло с Мариной впервые. Раньше все как-то утрясалось само-собой.
Но сегодня в матрице произошел сбой. И это — после того, как они накануне провели вместе еще одну незабываемую ночь: вспоминай и радуйся! Чего ты в бутылку-то лезешь?
Эпштейн — не Эпштейн: какая вам с мама.ш.кой разница?
Но педантичный Григорий, вместе с группой поддержки, видимо, отступать не собирался. И, вполне серьезно, пытался разъяснить даме сердца, что она не права: мужчине это было очень важно!
Есть люди, которых лишняя запятая в предложении доводит до белого каления. А тут — целое слово ни в склад и ни в лад: как же так, Мариша? Первоначальный смысл-то теряется, разве ты не видишь?
Да, Марина не видела! А если и видела, то что?
«Какие же мелочные нынче пошли мужики! — с негодованием думала Марина, возвращающаяся в одиночестве домой: в результате, беседа застопорилась и дальше не пошла — ей указали на дверь! — Это надо же — так взбелениться из-за какого-то слова! Остальное-то у них было хорошо!»
После «оговорочки по Фрейду» мама кавалера глубокомысленно молчала и презрительно смотрела на будущую невестку. Точнее, уже не на будущую: только через мой тр.уп!
Гриша, брызгая слюной, пытался донести до мозга избранницы разницу в использовании этих двух слов. Тоже с негодованием думая следующее: «Какие же нынче у нас пошли ба..бы!
Знает же, что меня и маму раздражает неправильное употребление слов, и все делает нарочно! А разве нет? Ну сомневаешься ты в чем-то — промолчи! Так нет же…»
Что значит — сомневаешься? Марина-то вовсе не сомневалась!
А удивленно молчавшая швея-мотористка — и чего на ровном месте прикопались? — решила: эти двое не остановятся со своими придирками!
К тому же, свадьба продлится один день. Максимум — два. А потом начнется жизнь. И подумай, что лучше — испортить себе всего один день или всю оставшуюся жизнь…
«Короче, никакой свадьбы — откажу!» — решила Марина.
Но этого делать не пришлось: в понедельник «русист» уволился без отработки.
Да, не смог сдержать обуревавшего его негодования: вот дерёвня-то! И его отпустили: экзамены закончились — впереди были каникулы.
Вот и все — ее гешефт был закрыт: эта попытка должна была оказаться последней — уж лучше кота завести! По крайней мере, он не будет ее физиономией в грязь тыкать, как некоторые!
Да и слово Эпштейн сегодня звучало удивительно органично! Вон, как их завуч смеялся, когда она давеча сказала:
— Я же — не Альберт Эпштейн, чтобы яблоками разбрасываться!
Может, с ним попробовать? Он же к ней подкатывал. Или уж плюнуть…
Вот оно — затруднение выбора! Короче, вот тебе, бабушка, и Юрский день!
Почему Юрский? А почему нет-то?
И кто бы сомневался: ведь артист — Сергей Юрский? Юрский! Так чего же еще вам надо?
И вообще: я вам всем еще покажу! Что покажу? Да все!
Ишь чего удумали — Альберт им мой не нравится! Не тот, видите ли, у меня Альберт! Вот я вас сейчас — будете знать, как выпендриваться, умники…
Белоснежка (часть 2)