— Твоя мать в моём доме больше не хозяйка, убирайтесь оба!

— Ты серьёзно думаешь, что я буду молчать, пока она тут всё переворачивает вверх дном?! — голос Кати дрожал, она стояла у плиты, сжимая в руках половник, будто оружие.

— Катя, ну что ты кипятишься, это же временно, потерпи немного… — Дима попытался улыбнуться, но его глаза выдавали тревогу.

— Временно?! Твоя мать в моём доме больше не хозяйка, убирайтесь оба! — Катя швырнула половник в раковину, и звон металла эхом разнёсся по кухне.

Катя никогда не думала, что её жизнь превратится в такой кошмар. Она стояла в своей маленькой кухне, где пахло свежесваренным борщом, и смотрела на потёртый линолеум, который они с Димой так и не успели поменять.

Квартира была её — купленная, к счастью, до свадьбы с Димой. Двушка на четвёртом этаже панельного дома, с узким балконом и видом на соседний двор, где вечно лаяли собаки. Катя любила это место: здесь она чувствовала себя хозяйкой, здесь строила планы на будущее с Димой. Но всё рухнуло, когда в их жизнь ворвалась Галина Ивановна, его мать.

Они с Димой поженились два года назад. Он был высоким, слегка сутулым парнем с добрыми глазами и привычкой теребить волосы, когда нервничал. Работал водителем в логистической компании, зарабатывал стабильно,хоть и не слишком много. Катя не возражала: она сама была из простой семьи и ценила в людях не кошелёк, а надёжность. Дима казался именно таким — пока не выяснилось, что его надёжность распространяется только на мать.

Галина Ивановна жила в посёлке в часе езды от города. Её дом был старым, с покосившейся верандой и печкой, которую она топила дровами. Вдова с пенсией в пятнадцать тысяч, она частенько жаловалась Диме на свою «тяжёлую жизнь». Катя поначалу сочувствовала: привозила продукты, помогала с уборкой. Но вскоре поняла — жалобы Галины Ивановны были не просьбой о помощи, а способом держать сына на коротком поводке.

Всё началось полгода назад, когда у свекрови в доме провалился пол. Дима примчался туда среди ночи, а утром вернулся с новостью:

— Маме надо пожить у нас пару недель, пока ремонт сделают.

Катя кивнула, хоть внутри всё сжалось. Она не любила гостей, особенно таких, как Галина Ивановна, которая с порога начала командовать:

— Катя, зачем ты кастрюли на полке так высоко ставишь? У меня спина болит, не достану. А это что за тряпка? Полы ею мыть — только грязь размазывать!

Катя стиснула зубы и промолчала. Две недели растянулись в месяц, потом в два. Ремонт в доме свекрови не двигался — то мастер занят, то денег нет, то «холодно работать». А Галина Ивановна тем временем обживалась в их квартире. Она потребовала у Димы переставить мебель в гостиной, заявив, что «диван у окна сквозняк ловит», выбросила Катины старые тапочки, потому что «в них ноги потеют», и даже начала готовить свои блюда — жирные котлеты и супы с зажаркой, от которых у Кати сводило желудок.

— Дима, когда она уедет? — спросила Катя как-то вечером, когда они лежали в постели.

— Скоро, Лисёнок, потерпи, — он погладил её по руке, но голос звучал неуверенно.

Катя не была «Лисёнком» уже давно. Она чувствовала себя загнанной в угол раненой лисой.

Конфликт назревал, как гроза. Однажды Катя вернулась с работы и застала Галину Ивановну за разборкой её шкафа. Свекровь стояла посреди комнаты, держа в руках Катино платье — то самое, голубое, в котором она выходила замуж.

— Это что за тряпка? — Галина Ивановна брезгливо сморщила нос. — Выбросить надо, одни дыры.

Катя вырвала платье из её рук.

— Это моё! Кто вам дал право копаться в моих вещах?

— Да что ты орёшь? — свекровь выпрямилась, уперев руки в бока. — Я порядок навожу, а то у вас тут бардак, как в сарае!

— Это мой дом, и порядок тут мой! — Катя задыхалась от злости. — Вы тут не хозяйка!

Галина Ивановна прищурилась.

— А ты, значит, хозяйка? Посмотрим, что Дима скажет.

Дима сказал мало. Он пришёл с работы, выслушал мать, потом жену и развёл руками:

— Ну вы обе хороши, чего делить-то? Мам, не трогай её вещи. Катя, не кричи на неё, она же старше.

Катя посмотрела на мужа и поняла: он не выберет её сторону. Никогда.

Ситуация обострилась, когда Галина Ивановна объявила, что возвращаться в свой дом пока не собирается.

— Зачем? Там ремонт надо делать, а у меня сил нет, — заявила она за ужином, уплетая макароны с тушёнкой. — А тут у вас тесно, но жить можно.

Катя чуть вилку не уронила.

— То есть вы сюда насовсем?

— А что такого? — свекровь пожала плечами. — Дима мой сын, я его растила, имею право рядом быть.

Катя встала из-за стола и ушла в спальню. Её трясло. Она слышала, как Дима что-то тихо говорит матери, но не разобрала слов. Потом он вошёл к ней, сел на край кровати.

— Катя, ну что ты завелась? Она же не вечно у нас жить будет.

— А я не вечно буду терпеть, — отрезала Катя. — Или она уходит, или я ухожу. Выбирай.

Дима замолчал, теребя волосы. Катя ждала ответа, но его не последовало.

Кульминация случилась через неделю. Катя поехала в дачный посёлок посмотреть, как двигается ремонт, и узнала, что дом Галины Ивановны вовсе не в упадке. Пол починили ещё месяц назад, и свекровь сдала жильё в аренду каким-то дачникам за двадцать тысяч в месяц. Всё это время она жила у них, тратила их деньги и врала про «тяжёлую жизнь».

Катя дождалась вечера. Дима пришёл с работы, Галина Ивановна сидела на диване с вязанием. Катя встала посреди комнаты, держа в руках телефон с доказательствами — фотографиями дома и жильцов.

— Так, Галина Ивановна, объясните, почему вы сдаёте свой дом, а нам тут мозги пудрите?

Свекровь побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Это моё дело, что я с домом делаю. А ты мне никто, чтоб отчёт требовать!

— Никто? — Катя усмехнулась. — Тогда и вы мне, значит, никто? В таком случае напоминаю, что мой дом, и я тут решаю, кто остаётся. Дима, скажи ей.

Дима открыл рот, но Галина Ивановна его опередила:

— Димочка, ты что, мать из-за этой выгонишь?

Катя видела, как он мечется. И тогда она взорвалась:

— Твоя мать в моём доме не хозяйка, так что убирайтесь оба!

Дима вскочил.

— Катя, ты серьёзно?

— Серьёзней не бывает, — она шагнула к двери и распахнула её. — Собирайтесь.

Галина Ивановна фыркнула, но начала складывать свои вещи — медленно, демонстративно. Дима смотрел то на мать, то на жену.

— Катя, давай поговорим…

— Разговор окончен, — она отвернулась, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

Они ушли. Дима с чемоданом, Галина Ивановна с двумя сумками и вязанием под мышкой. Катя стояла у окна, глядя, как они садятся в старенькую «Ладу» Димы. Машина завелась с третьего раза и уехала, оставив за собой облако дыма.

Квартира опустела. Катя прошлась по комнатам, убрала грязные чашки, выкинула застиранное полотенце свекрови. Катя легла на диван и заплакала — впервые за долгие месяцы.

Через неделю Дима позвонил.

— Катя, я ошибся. Мама уехала в посёлок, я хочу вернуться.

Она молчала, глядя на новый линолеум, который успела постелить.

— Докажи, — сказала наконец.

Дима доказывал. Он приезжал с цветами, починил кран, и ни словом не заикался о матери.

В итоге Катя простила его — не сразу, не полностью. А Галина Ивановна больше не появлялась. Говорят, она до сих пор живёт в своём доме, ворчит на дачников и жалуется соседям, что «невестка сына отняла».

Катя же каждый вечер пьёт чай на своей кухне и думает: свобода стоит того, чтобы за неё бороться.