– Кто вас заберёт? – спросила медсестра и постучала ручкой по бланку.
Она сидела боком к столу, в очках, съехавших на кончик носа, и смотрела не на меня, а на пустую графу.
– После выписки, – пояснила она. – Одну не отпустим, у нас так не положено. Кто-то должен приехать и расписаться.
– А если некому?
Ольга Владимировна – так было на бейдже – подняла глаза.
– У всех кто-то есть. Сын, муж, соседка. Ангелина Гордеевна, я вас не тороплю, но графа должна быть заполнена.
– Сестра, – сказала я. – Пишите сестру. Диана.
Она записала и продиктовала обратно номер, чтобы я подтвердила. Номер я знала наизусть, хотя в телефоне он был записан и так.
Домой я шла пешком, две остановки, и всю дорогу подбирала слова.
На дверце кухонного шкафа у меня скотчем приклеен листок. Три строчки моей рукой: среда – Матвей с продлёнки, суббота – продукты, воскресенье – Алиса на танцы. Листок висел третий год, с того лета, когда Семён ушёл с завода и они просели по деньгам.
По субботам я катила к ним свою сумку-тележку. Входило в неё четыре пакета, если укладывать стоймя: гречка, курица, творожки детям, стиральный порошок, который у них вечно кончался в пятницу. Диана открывала дверь, говорила «ой, ну зачем ты» и уходила на кухню разбирать. Ни разу не спросила, сколько вышло.
Я позвонила в понедельник, в восемь, когда они уже поужинали.
– Ди, мне двенадцатого мая на операцию, – сказала я. – Спина. Врач говорит, потом полтора месяца нельзя поднимать ничего тяжелее чайника.
– Ой, – сказала Диана. – Ужас какой. А где оперируют?
Я назвала больницу. Она поохала. В трубке работал телевизор, и кто-то из детей смеялся над мультиком.
– Мне нужно, чтобы меня забрали, – сказала я. – И первые дня три-четыре чтобы кто-то рядом был. Еду принести, в аптеку сходить. Больше ничего.
Телевизор стал тише.
– Гель, ну ты чего, – сказала она. – Ты же сама всё понимаешь. У меня своя семья. Матвей, Алиса, у Сени смены. Я разорваться не могу.
– Мне больше не к кому, Ди.
– Так а Алиса? – сказала она. – Алисе пятнадцать, у неё экзамены на носу, я её от занятий отрывать не буду.
– Я и не прошу Алису.
– А почему я? Найми кого-нибудь. Сейчас этих сиделок полно, по объявлению за день находят.
– У меня нет на сиделку.
– Ну, это уже не мой вопрос, – сказала она. – Гель, я тебе честно говорю, у меня нет ресурса. Я на работе, я дома, я с уроками. Меня саму никто не спрашивает, как я.
Я стояла у шкафа и смотрела на скотч, пожелтевший по краям. И тут она сказала то, что сказала.
– И вообще, Геля. Тебя никто не просил всё это делать. Ты сама так решила. Ты нам ничего не должна была – и мы тебе теперь ничего не должны.
Я не заплакала. Я даже не удивилась, и это было хуже всего.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда в среду за Матвеем не приду. И в субботу продукты не привезу.
Она засмеялась.
– Обиделась, что ли? Ну-ну. Отойдёшь – сама позвонишь.
Я положила трубку первой. Потом открыла на телефоне банк, нашла в списке регулярный перевод, тот, что уходил на её карту двадцать пятого числа каждый месяц, и нажала «отменить». Приложение спросило, уверена ли я. Я нажала ещё раз.
В среду телефон начал звонить в четверть четвёртого.
Я не взяла трубку ни разу. Ни в четверть четвёртого, ни в половине, ни в пять. Восемнадцать вызовов, потом сообщение заглавными буквами: «ТЫ ГДЕ». Потом ещё одно: «Он сидит в школе один, с портфелем на коленях».
О том, что в среду не приду, я сказала ей в понедельник. Вслух, своими словами, без намёков. Она предпочла проверить, вру я или нет.
В шесть она написала, что забрала его сама и что я сумасшедшая. Значит, могла.
Мальчик просидел в школе лишний час из-за нас двоих. Мне это до сих пор снится.
Больше до операции она не звонила.
Операцию сделали в назначенный день. Из больницы меня забрала Роза Филипповна с седьмого этажа – вызвала такси, поднялась в палату и сложила мои вещи в ту самую тележку, с которой я туда приехала. Расписалась в журнале она же. Ольга Владимировна посмотрела на подпись, потом на меня, но ничего не сказала.
Первую неделю я жила на супе, который Роза Филипповна варила себе и сразу отливала половину в банку. Она приносила её в десять утра, ставила на стол и уходила, потому что первые дни разговаривать я не могла: от таблеток всё плыло.
– Ты не думай, мне не в тягость, – сказала она на четвёртый день. – Я всё равно варю. А ты лежи и не геройствуй.
Она поставила банку и посмотрела на телефон, который лежал у меня на подушке экраном кверху и молчал с самого утра.
– Сестра-то знает, что тебя прооперировали?
– Знает.
Больше она про это не спрашивала. Ни разу за все дни, пока я отлёживалась.
Диана за то время позвонила дважды. Первый раз – на третий день после операции.
– Гель, слушай, я не найду форму Матвея. Синюю, для физкультуры. Он у тебя её оставлял?
– Оставлял.
– А где она лежит?
Я сказала, где. Она сказала «ага» и отключилась. Про больницу не спросила.
Второй раз – в самом конце мая.
– Ты как? – спросила она бодро. – Ходишь уже?
– Хожу.
– Слушай, у Матвея с первого каникулы. Ты когда поправишься совсем? Нам его девать некуда, лагерь только с июля.
Я сидела на табуретке в прихожей, потому что мягкое мне было нельзя, и смотрела на тележку у вешалки.
– Никогда, – сказала я.
– В смысле?
– В том смысле, что в июне я его не возьму. И в июле не возьму. И в августе.
– Ты что, до сих пор дуешься? Из-за той ерунды?
– Нет.
– А почему тогда?
– Просто нет.
Она сказала, что я стала странная и что мама права. Через двадцать минут позвонила мама.
Серафима Даниловна умеет начинать издалека. Сначала про давление, потом про соседку, у которой невестка не такая, а под конец – главное.
– Диана младшая, – сказала мама. – Ты старшая. Тебе Бог дал здоровье и голову, вот ты и тяни. У неё двое, у тебя никого.
– Мам, приезжай ко мне, – сказала я. – Посиди со мной несколько дней. Я тебя ни разу в жизни не просила.
Она помолчала.
– Гелечка, мне до тебя два часа с пересадкой. Ты же знаешь.
– Знаю, – сказала я и положила трубку первой.
В тот же вечер я собрала в пакет всё, что осело в моей квартире от их детей: синюю форму, тапки с липучками, две тетрадки, детский зонт. Пакет вынесла в прихожую и поставила у двери. Написала Диане одно сообщение: «Вещи Матвея у меня в коридоре. Забери сама, я не понесу».
Ответа не было.
А в субботу в дверь позвонила Алиса.
Она стояла на площадке с рюкзаком за плечом и банкой компота в руках. Пятнадцать лет, длинная, в отцовской ветровке, и такая же, как в шесть: мнётся с ноги на ногу и не смотрит в глаза.
– Мама передала, – сказала она. – И ещё сказала, вы мне с сочинением поможете. Мне велели переписать, иначе тройка выйдет.
Я её впустила. Поставила чайник, достала блины, которые Роза Филипповна напекла на всех.
Мы просидели над сочинением час. Про Чацкого и про то, почему он в конце концов уехал. Алиса грызла ручку и говорила, что ей жалко не Чацкого, а Софью, потому что Софья всю жизнь просидела в отцовском доме и так и не научилась выбирать сама. Я подумала, что девочка умнее нас всех.
– А вы правда к нам больше не приедете? – спросила она вдруг. – Мама сказала, вы обиделись насмерть.
– Я не обиделась.
– А что тогда?
– Устала, – сказала я. – Ешь блины.
Она помолчала, макая блин в сметану.
– А вы к нам вообще с самого моего детства ездите, – сказала она. – Я думала, так у всех тёток.
– Не у всех.
Она поковыряла блин вилкой.
– Тёть Гель, вы маме осенью на репетитора давали? Она говорила – тётя дала.
– Давала.
– А репетитора не было, – сказала Алиса и не подняла глаз. – Мама сказала, дорого выходит, я по видеоурокам сама. Вы не сердитесь на неё, ладно? Я старалась, просто по литературе тону, а не по английскому.
Я сказала, что не сержусь.
Потом она полезла в карман ветровки.
– Это вам. Забыла совсем.
На ладони лежала ракушка. Крупная, розовая внутри, с дырочкой от шнурка.
– Откуда?
– Из Кемера. Мама с папой в мае летали. Я хотела сразу вам отнести, а мама сказала – потом отдашь.
Чайник щёлкнул. Я стояла к нему спиной.
– В мае, – повторила я.
– Ага. Десять дней. Мы с Матвеем у бабушки жили, она нас в кино водила. Два раза.
Внизу посигналила машина. Алиса подхватила рюкзак, взяла у двери пакет с Матвеевой формой, чмокнула меня в щёку и убежала. Я взяла с вешалки кофту и спустилась следом.
Семён сидел за рулём с открытым окном и курил в кулак. Увидел меня – выбросил сигарету и вылез.
– Гель, привет. Ты как?
– Когда вы брали путёвку? – спросила я.
Он оглянулся на машину, где Алиса уже сидела сзади в наушниках, и прикрыл дверцу.
– В марте, – сказал он. – По акции. Скидка была за раннее.
Март. За месяц до того, как я позвонила ей и попросила побыть со мной первые дни.
– Значит, вы уже всё знали, когда я звонила.
– Гель, я ей говорил, – сказал он и потёр шею. – Я прямо сказал: Гелька одна, надо к ней съездить, хоть на выходные. А она мне: Геля справится. Она всегда справляется.
– А ты?
– А я поехал, – сказал он и покрутил на пальце ключи. – Ты не думай, что я тут хороший. Я тебе это говорю, чтобы ты знала: я был против. Мне ещё дочку к тебе возить, мне в глаза тебе смотреть.
– Смотри, – сказала я.
Он уехал. Я стояла у подъезда и смотрела, как в окне третьего этажа выбивают половик. Я возила им продукты, потому что у них не хватало, и все эти годы говорила себе так: если сестре плохо, то мне хорошо быть не может.
Оказалось, им хватало. Просто у них было где брать.
Я дала осенью на репетитора. Репетитора не было. Зато был Кемер, десять дней. И ракушка мне на память.
Вечером я позвонила Диане.
– Я знаю про март, – сказала я. – И про английский.
– И что? – спросила она. – Я не имею права отдохнуть? Я тоже человек. У меня, между прочим, тоже спина болит. А деньги – они были уже мои. На что хочу, на то и трачу.
– Имеешь, – сказала я. – И я имею.
– Ты на что сейчас намекаешь?
– Ни на что. Просто больше не звони мне с просьбами. Ни с какими.
Через неделю позвонила мама и позвала на день рождения Матвея.
Двадцать восьмого июня у мамы собралось человек десять. Стол в зале, оливье, мамина соседка тётя Нюра, мамина подруга с мужем, крёстная Дианы. Матвею исполнялось девять.
Я привезла ему конструктор – большой, с мотором, он про такой полгода говорил. Он завизжал и утащил коробку в комнату.
Сели. Выпили за именинника. Тётя Нюра спросила, как моё здоровье, и я сказала, что нормально. Диана в это время накладывала мужу салат.
– Она у нас теперь на курорты копит, – сказала Диана. – Наша Геля теперь считает. Мы ей, оказывается, должны остались.
Все засмеялись, кроме меня.
– Гелечка, ну она же младшая, – сказала тётя Нюра. – У неё двое на руках, ты пойми. У меня Ленка тоже одна живёт, бездетная, – и ничего, и мне помогает, и племянников забирает. На то и родня.
– Дети-то при чём, – сказала крёстная. – Они ни в чём не виноваты. На них зачем отыгрываться.
Мама молчала и разглаживала ладонью скатерть.
Я вытерла руки о салфетку и встала. Не потому, что готовилась заранее, а потому что сидеть дальше было нельзя.
– Сто восемьдесят тысяч, – сказала я. – За три года. Это не я насчитала, это банк. Я в апреле в выписку залезла, когда искала у себя деньги на санаторий и не нашла.
Стало тихо. Даже из комнаты перестало доноситься щёлканье деталей.
– Кроме этого были продукты по субботам, деньги на английский, куртки к сентябрю и лагерь два раза. Этого я не считала.
– Ты что, вслух это будешь? – сказала Диана. – При людях?
– Буду, – сказала я. – Двенадцатого мая мне делали операцию. В эти же дни вы с Сеней были в Кемере. Мама сидела с вашими детьми и водила их в кино. Мам, ты знала.
Мама подняла на меня глаза.
– Знала, – сказала она. – А что я, по-твоему, должна была делать? Сестре отдых портить? Порядочные люди такого за столом не устраивают.
– Порядочные, – повторила я. – Хорошо.
Диана заговорила быстро, на весь стол: что я всё выворачиваю наизнанку, что это была первая нормальная поездка за девять лет, что я лезу в чужой кошелёк и что деньги я давала сама, никто с меня не тянул. Я дослушала до конца.
– Не тянул, – согласилась я. – Правильно. Я сама носила. И сама перестала.
– Так тебя никто и не заставлял, – сказала Диана.
– Не заставлял.
Я посмотрела на неё через стол.
– Своих детей у меня нет, Ди. Я вам возила продукты, а мне за это давали среду с Матвеем и воскресенье с Алисой. Я себе место за вашим столом покупала, вот что я делала. И думала, что это как вклад в банке: носишь-носишь, а когда прижмёт – придёшь и снимешь. Хоть немножко, хоть один раз. А это не вклад. Это просто отдала – и всё, обратно ничего нет.
– И что теперь? – спросила она. – Совсем ничего?
– Совсем. Ни рубля. Ни одной среды. Ни одной субботы. Ни курток к сентябрю, ни лагеря. Объяснять больше не буду. И делать больше не буду.
– Ты пожалеешь, – сказала Диана.
– Может быть.
Я зашла в комнату, где Матвей сидел на полу среди деталей, потрепала его по макушке и сказала, что он молодец и что с днём рождения. Он даже головы не поднял. Потом взяла сумку и вышла в прихожую.
– Камень ты, Геля, – сказала мама мне в спину.
Дома я поставила чайник, подошла к кухонному шкафу и подцепила ногтем скотч. Он отошёл с треском, вместе с полоской краски. Листок свернулся в трубочку у меня в руке, и я держала его так с минуту, зачем-то разглядывая собственный почерк. Потом бросила в ведро и села к столу. Впервые за все эти годы я не знала, что у меня в среду.
Пятого августа телефон зазвонил в семь утра.
– Гель. Гель, только не бросай трубку.
Диана говорила быстро, без «ой» и без «слушай».
– Меня отправляют на обучение в Воронеж. С двенадцатого, на две недели. Не поеду – сократят, у нас в отделе уже двоих. Сеня на вахте до сентября, сорваться не может. Алиса в тот же день уезжает в лагерь, путёвка от школы, оплаченная. Мама с первого в Липецке у своей двоюродной сестры до сентября.
Она вдохнула.
– Матвея не с кем оставить. Возьми его к себе на две недели. Я прошу.
Слово «прошу» она сказала первый раз за всю нашу жизнь.
Я стояла у окна. На подоконнике лежал конверт с путёвкой: санаторий под Кисловодском, заезд в тот же самый день. Врач советовал ещё весной, сразу после выписки. Я взяла её в июле – на те самые деньги, которые раньше уходили двадцать пятого числа, и добрала с отпускных.
– У меня в этот день поезд, – сказала я. – Санаторий. Двенадцать дней.
– Перенеси, – сказала она.
– Нет.
– Гель, это ребёнок. Это Матвей. Ты его с роддома на руках носила.
– Носила.
– И что, тебе теперь всё равно?
– Нет, не всё равно, – сказала я. – Но я не возьму.
– Ты его бросаешь!
– Я его не брала, чтобы бросать.
Она кричала ещё минут пять. Что я мстительная, что я всю жизнь копила злость и ждала повода, что из-за меня развалится их семья. Я не оправдывалась. И вот тогда я в первый раз почувствовала, до чего это просто – не объяснять.
В обед пришло сообщение от Алисы: «Тёть Гель, ну пожалуйста. Он маленький. Он вас ждёт».
Я смотрела на это сообщение минут двадцать. Потом написала: «Нет, Алиска». И убрала телефон в карман халата.
К вечеру в родственном чате висело сообщение Дианы: сестра отказалась взять родного племянника, ребёнок остаётся один, вот такая у нас в семье помощь. Начали звонить. Тётя Нюра сказала, что от меня не ожидала. Крёстная сказала, что деньги я вправе не давать, тут спору нет, но ребёнок – это совсем другое. Из Липецка позвонила мама, и голос у неё был чужой.
– Ты чего творишь? – сказала она. – Она же теперь ко мне придёт. С двумя детьми, на мою пенсию. Ты об этом подумала?
– Подумала, – сказала я. – Мам, у каждой есть право позаботиться о себе. – У Дианы есть, она в мае им воспользовалась. У тебя есть, ты в Липецке. И у меня есть.
– Это не одно и то же, – сказала мама.
– Это ровно одно и то же.
Она положила трубку.
Десятого ко мне поднялась Роза Филипповна – принесла банку огурцов и села на табуретку в прихожей.
– Мальчика-то возьми, – сказала она с порога. – Путёвку твою перепишут на сентябрь, не пропадёт. А пацан на всю жизнь запомнит.
– Не возьму, Роза Филипповна.
– Жестоко ты.
– Может, и жестоко, – сказала я. – Только в мае за мной вы приехали, а не они.
Она махнула рукой и ушла, а вечером всё равно принесла мне в дорогу пирожков с капустой.
Одиннадцатого мне написал Семён: он снялся с вахты и остаётся с сыном. Потерял всё, что заработал бы за август, и вдобавок остался должен.
Двенадцатого в семь утра я вошла в подъезд с одной сумкой через плечо. Тележка осталась в кладовке, между лыжами и ведром. Роза Филипповна помахала мне из окна.
В поезде я взяла нижнюю полку, выпила чаю в подстаканнике и всю дорогу до Минеральных Вод смотрела, как идут и идут за окном чужие огороды.
Прошло два месяца.
Диана не звонит с августа. Её сообщение всё ещё висит в чате, я туда не захожу. Мама вернулась и звонит раз в две недели – спросить, не надо ли мне чего, тем голосом, каким разговаривают с соседями по лестничной клетке. Алиса не пишет вовсе.
На прошлой неделе мама между делом сказала, что Матвей спрашивал у неё, почему тётя Геля больше не приходит по средам. Что она ему ответила, я выяснять не стала.
По средам в шесть я в бассейне. Плавать мне велели сразу, как отпустит, но среды у меня были заняты.
Вчера меня записывали в той же больнице на дневной стационар, и Ольга Владимировна снова спросила, кого впишем. Я назвала Розу Филипповну с седьмого этажа. Она согласилась ещё в мае – я тогда просто не знала, что в эту графу можно вписывать соседку.
Отказать в тот самый месяц, когда у них всё сошлось разом, – момент я выбрала не тот?
А в среду в шесть я снова в воде. Сорок пять минут, и меня нет ни для кого.
Младшая сестра