— Зазнались! Толик юбилей справлял, а вас и духу не было! Вся родня теперь про вас языками чешет!
Ирина едва успела взять кочан капусты — и вот уже перед ней, между ящиками с огурцами и горкой болгарского перца, стояла Люда. Троюродная сестра Костика, казначей всех родственных сборов, женщина с массивными золотыми кольцами на пухлых пальцах и седыми корнями под крашеной в рыжину чёлкой.
— Здравствуй, Люда.
— Здравствуй-здравствуй! — Люда подбоченилась прямо посреди овощного отдела «Ленты», как будто это была её личная кухня. — Ты мне зубы не заговаривай. Юбилей у человека — полста лет! А вы где были? Зазнались совсем в своей новостройке!
Ирина поставила капусту в корзину. Медленно.
— На какой юбилей, Люд?
— На Толькин! Пятидесятилетие! Полста! — Люда произнесла это так, будто цифра сама по себе была обвинением. — Вся родня собралась, а вас двоих нет. Стыдоба!
Вот тут Ирина и вспомнила. Юбилей Толика. Про который она узнала ровно одним способом: в родственный чат, где сто с лишним человек и который она давно держала на беззвучном, прилетело сообщение от этой самой Люды. «Родные! Собираем Толику на юбилей по 3000 с семьи на подарок. Реквизиты ниже. Кто может — до пятницы». Ирина перевела три тысячи в тот же вечер. Получила под своим переводом «лайк». И всё. Ни адреса, ни времени, ни слова «приходите».
— Люд, а нас разве звали?
— Как это не звали?! — Люда всплеснула руками, кольца сверкнули под лампами. — В чате же всё было!
— В чате был сбор на подарок. Три тысячи. Я перевела.
— Ну и что, что перевела! Деньги — это одно, а лицо показать — это другое! Родню уважить надо! А вы конверт свой прислали и сидите, носы дерёте!
Никакого конверта не было. Был перевод по реквизитам, которые дала сама Люда. Но спорить в овощном отделе с человеком, который путает перевод с конвертом, было всё равно что объяснять холодильнику, почему в нём молоко.
— Ясно, — сказала Ирина.
— Что тебе ясно?! Ничего тебе не ясно! Вся родня обсуждает: Ирка с Костиком загордились. Толик, между прочим, обиделся. Человек полтинник разменял, а его троюродный племянник даже рюмку не поднял!
Костик Толику приходился троюродным племянником. Виделись они, дай бог, раз в три года на чьих-нибудь похоронах. Толик, насколько Ирина его помнила, был мужчиной молчаливым, с окладистой бородой, работал на пилораме под Серпуховом и на застольях больше ел, чем говорил. Что именно он обиделся — а не Люда обиделась за него — оставалось на совести казначея.
— Люд, я поняла тебя. Извини, у меня заморозка тает.
— Тает у неё! — Люда фыркнула, но с дороги отошла. — Ты подумай о поведении своём! Родня — это святое!
Святое.
Ирина покатила корзину к кассам. За спиной ещё что-то неслось про «зазнались» и «в новостройку переехали и всех забыли». Новостройка, к слову, была ипотечная, однушка в Реутове, за которую они с Костиком платили тридцать восемь тысяч в месяц и на которую копили первый взнос четыре года. Но в родственной мифологии это называлось «загордились».
Костику она про встречу в «Ленте» рассказала вечером, между делом, разгружая пакеты.
— Люду в магазине видела. Говорит, мы Толика обидели, на юбилей не пришли.
Костик оторвался от телефона на секунду. Статус «в сети» у него сегодня, впрочем, горел без перерыва — он играл.
— А нас звали, что ли?
— В том-то и дело, что нет.
— Ну и забей, — сказал Костик и вернулся к экрану.
Забить. Любимый манёвр человека, который любую бурю пережидает, не выходя из игры.
Через две недели позвонила свекровь. Не сама Люда — свекровь, мать Костика, Галина Фёдоровна, которая в родственной иерархии стояла повыше и потому передавала директивы сверху вниз.
— Иришенька, — голос у свекрови был медовый, что всегда предвещало поручение. — В субботу у Нины Толиковой новоселье, помнишь Нину? Дочка Толькина, квартиру взяла. Вся родня зовётся. И вы приходите. Заодно перед Толиком извинитесь, а то нехорошо получилось.
— За что извиниться, Галина Фёдоровна?
— Ну как за что. Что на юбилей не пришли. Люда до сих пор переживает.
Люда переживает. Ирина отметила про себя, что во всей этой истории переживает исключительно Люда — за Толика, за родню, за поруганную святость семьи. Сам Толик, кажется, переживал куда меньше.
— Хорошо, — сказала Ирина. — Придём.
Придут. С лицом. И — раз уж так вопрос стоит — с конвертом.
Новоселье у Нины справляли в новой двушке в Подольске — той самой, куда Нина въехала месяц назад. Квартиру, как между делом донесла свекровь по дороге, «Толик дочке помог взять», хотя как именно помог человек с пилорамы под Серпуховом, оставалось загадкой, которую в этой семье разгадывать было не принято.
Стол накрыли в комнате, сдвинув два раскладных. Народу набилось человек пятнадцать. Ирина с Костиком пришли не с пустыми: бутылка приличного вина, коробка конфет и конверт — тот самый, с деньгами на новоселье, три тысячи, как положено. Конверт Ирина отдала Нине в прихожей, тихо, без объявления.
Люда сидела во главе стола, по правую руку от юбилярского места, — она и тут держалась казначеем, распорядителем, хозяйкой чужого праздника.
— О, явились! — объявила Люда на всю комнату, едва Ирина с Костиком переступили порог. — Ну проходите, гости дорогие. Садитесь вон туда, с краю. С краю вам в самый раз.
Ирина села с краю. Костик — рядом, поближе к тарелке с холодцом, где чувствовал себя увереннее, чем в разговоре.
Первые полчаса шли тосты. За Нину, за новоселье, за родителей, которые «на ноги поставили». Люда произносила их громче всех, с присказками, с золотыми кольцами наперевес. На «отрезанных ломтей» она вырулила к третьей рюмке.
— А вот некоторые, — начала Люда, обводя стол значительным взглядом и явно метя в один конкретный край, — некоторые думают, что родня — это так, между делом. Когда удобно — мы родные, когда неудобно — нас нет.
За столом притихли. Толик, сидевший напротив с бородой над холодцом, промолчал. Молчать он умел хорошо.
— Я вот про юбилей вспоминаю, — продолжала Люда. — Полста лет человеку! Родному! А кое-кто носа не показал.
— Люд, — подала голос свекровь примирительно, — ну хватит, приехали же люди.
— А что хватит? Что хватит, Галь? Я правду говорю! — Люда повысила голос, и восклицательные знаки посыпались из неё, как мелочь из порванного кармана. — Родня собралась Толику юбилей справлять, а эти двое где были? В новостройке своей сидели, носы драли!
— Люда, мы не были званы, — сказала Ирина ровно.
— Как это не званы?! В чате всё было! Я лично писала!
— В чате был сбор на подарок. Три тысячи. Я перевела в тот же вечер.
И вот тут Люду понесло. Тот самый запал, в котором человек проговаривает то, что в трезвом уме держал бы при себе. Люда хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули рюмки.
— Да не нужны нам ваши лица! — выпалила она на всю комнату. — Конверт можно было и передать! Деньги нужны были, а не физиономии ваши кислые!
За столом стало очень тихо. Даже Толик поднял бороду от холодца.
Ирина не ответила ударом. Она отложила вилку. Положила её ровно на край тарелки. И сказала — спокойно, негромко, но так, что услышал весь стол:
— Лица не нужны. Конверт передать. Записала.
— Что ты там записала? — Люда осеклась, но по инерции ещё хорохорилась.
— Всё, что вы сказали. — Ирина повернулась к столу, обвела его таким же взглядом, каким минуту назад Люда обводила «отрезанных ломтей». — Значит, так. На юбилей нас не звали — был сбор денег, я сдала. На похороны, если что, тоже конверт передадим, лица можно не привозить. На следующий сбор, Люда, реквизиты кидай сразу, без вот этого всего.
— Ты… ты чего это? — Люда захлопала глазами. Кольца на её пальцах вдруг перестали сверкать так победно.
— А то, — сказала Ирина, — что вы только что при всех объяснили, как оно устроено. Не нужны лица — нужны конверты. Спасибо. Теперь понятно.
Она встала. Не резко, не с грохотом. Просто отодвинула стул и поднялась.
— Ир, ты куда? — свекровь заёрзала. — Сели же только.
— Домой, Галина Фёдоровна. Конверт я Нине уже отдала, в прихожей. Три тысячи, как положено. Лицо, — Ирина обвела взглядом стол, — можете считать, что тоже было. Показала.
Толик вдруг крякнул из-за своей бороды. То ли смешок, то ли кашель.
— Да сиди ты, — буркнул он Люде негромко, но в наступившей тишине это услышали все. — Раскудахталась. Юбилей мой был, я и не в обиде. Чего ты за меня-то?
Люда открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла — и в первый раз за весь вечер из неё не вышло ни одного восклицательного знака. Она медленно опустилась обратно на стул, хотя вставать вроде и не собиралась, — просто осела, как будто из-под неё вынули то, на чём она сидела так уверенно.
Казначей, у которого юбиляр только что при всех отобрал повод для сбора обид.
— Костик, — сказала Ирина. — Идём.
Костик посмотрел на недоеденный холодец с сожалением, но встал. В прихожей, натягивая кроссовки, он вдруг тихо, чтоб из комнаты не слышали, сказал:
— Нормально ты её. Давно пора.
Танчики, недельные молчания за материной спиной — и одно движение в сторону жены. Не подвиг. Но хоть что-то.
Нина проводила их до двери. В прихожей, комкая в руках кухонное полотенце, сказала негромко:
— Ир, вы извините. Это тётя Люда сама всё завела, я её не просила. И спасибо за конверт.
— На здоровье, Нин. Новоселье хорошее. — Ирина застегнула куртку. — С Людой сама разбирайся, ты теперь взрослая, с квартирой.
Через две недели родственная жизнь потекла своим чередом — только уже без Ирины.
Чат сборов продолжал жить. Ирина видела краем глаза, когда телефон разблокировала: то на венок кому-то, то на выпускной внучатому племяннику, то Люда опять на чей-то юбилей клич бросала. Только теперь Ирина из этого чата вышла. Тихо, без объявления, без прощального слова. Просто нажала «покинуть группу» — и сто с лишним человек продолжили собирать конверты уже без неё.
Люда, как донесла свекровь по телефону, была страшно оскорблена. «Ты чего из чата вышла? Родню позоришь!» — это Ирине передали дословно, с интонацией. Ещё Люда всем рассказывала, что Ирина «совсем от рук отбилась» и «Костика против семьи настраивает». Костик, впрочем, против семьи настраиваться не спешил — он по-прежнему сидел в танчиках, просто теперь в другом чате.
Толик, говорят, при встрече с Людой на чьих-то поминках буркнул ей, чтоб она его именем больше не прикрывалась, когда деньги собирает. Люда обиделась и на Толика.
Свекровь позвонила ещё раз — уже сама, не как передаточное звено. Спросила, не переведёт ли Ирина «по три тысячи, как все, на подарок Люде — у неё, между прочим, тоже скоро круглая дата». Ирина сказала, что подумает. Думать она не собиралась.
Телефон Ирина положила на клеёнку экраном вниз. На плите доходил суп — обычный, куриный, на одну их с Костиком семью, без родни, без сборов и без конвертов. Она сняла крышку, помешала половником, попробовала. Соли не хватало.
— Это МОЯ квартира, и я не пущу вас жить за мой счёт! — холодно сказала Тая, выставляя родню за дверь.