Я вытряхнула шкатулку на кровать.
Серьги, вторые серьги, цепочка с крестиком, мамино обручальное, часы без ремешка, две бирки на нитках. Кольца не было.
– Наташ, ну ты в сумке смотрела? – Дима стоял в дверях с полотенцем на плече.
– Я его в сумке не ношу. Я его вообще не ношу.
Кольцо я купила десять лет назад. У нас тогда на фабрике был большой заказ, школьная форма на всю область, и мы его сдали в срок, хотя по всем расчётам не должны были. Премию дали одну на весь цех, и дали её мне. До этого я три месяца выходила в ночь и субботы не считала. Я пошла в ювелирный на Ленина и купила кольцо: белое золото, синий камень. Первая вещь в моей жизни, которую я взяла себе просто потому, что захотела.
Носила я его редко. На участке в нём не походишь, там нитки цепляются, за смену намотаешь на ободок целый клубок. Надевала по случаю. В последний раз – тридцать первого декабря.
– Ну значит, куда-то переложила, – сказал Дима и пошёл на кухню. – Ты в последнее время рассеянная стала.
Я стояла над кроватью и смотрела на бирки. Расписались мы одиннадцатого июня, девять лет назад, а отмечать всегда ходили в ближайшую субботу, потому что в будни он с вызовов приходит в восьмом часу. Столик я заказала на восемь вечера, в «Причале» на набережной. Платье висело на дверце шкафа со вчерашнего дня, и кольцо я доставала как раз под него.
Я перетряхнула шкаф, потом комод, потом все три сумки, включая ту клетчатую, с которой хожу за картошкой, и к половине девятого на кровати лежало всё, что у меня есть, а кольца не было ни в одной коробке.
– Дим, – сказала я на кухню. – Кто у нас был в квартире с Нового года?
– Никто.
– Алина была, – сказала я.
Он поставил чашку.
– Ты сейчас чего? Ты сейчас ребёнка обвиняешь?
– Ей двадцать лет.
– Она у нас пять месяцев прожила, – сказал он и хлопнул дверцей шкафчика. – Ты её кормила, а теперь она у тебя воровка.
Алина приехала в сентябре на курсы, и получилось всё само собой: мест в общежитии ей не дали, а из Заречного до города сорок километров и автобус ходит утром и вечером, так что вопрос никто даже не обсуждал. Я освободила маленькую комнату. Там у меня стояла машинка, я всю жизнь беру заказы на дом, шью соседям и знакомым, и это мои деньги, отдельные. Машинку я задвинула в угол и накрыла клеёнкой. Всю зиму на ней лежали Алинины сумки, книжки и фен. Две мои заказчицы за это время ушли к другой женщине, в третий дом от нас. Я об этом не сказала ни слова, потому что девочке надо было учиться.
Уехала она в феврале, когда курсы кончились.
Я пошла в маленькую комнату и выдвинула ящик письменного стола. Там лежали её тетрадки, которые она не забрала, пустая упаковка от ресниц и синяя коробочка. Наша, с Ленина, с золотым тиснением на крышке.
Открыла. Внутри белый бархат с вмятиной посередине.
Кольцо из коробочки само не выходит. И коробочка сама в чужой стол не перелезает.
Я вернулась на кухню и положила её на стол перед Димой.
– Это лежало у неё в ящике. Под тетрадями.
Он посмотрел на коробочку и отвернулся к окну.
– Мало ли как она там оказалась.
– Дим.
– Ну что ты заладила. Может, она её взяла посмотреть да и оставила у себя. Девчонка же.
Я взяла телефон и отменила столик. Женщина в «Причале» переспросила, точно ли отменяем: у них годовщина в записи отмечена. Я сказала, что точно.
Потом набрала Ларису.
– Наташ, привет, – сказала она весело. – Вы там гуляете?
– Мы выезжаем к вам.
– Куда, на ночь глядя? Автобусов уже нет.
– Дима на машине.
Она замолчала, и я слышала, как у неё в комнате бубнит телевизор.
– Слушай, а завтра нельзя? Мама уже легла почти.
– Нельзя.
Дима стоял в дверях кухни и мотал головой. Когда я убрала телефон, он сказал:
– Никуда я не поеду. Ты в своём уме? Девятый час.
– Тогда я вызову такси и поеду одна.
Он смотрел на меня секунд десять, потом взял ключи со стены.
На выезде из города мы заправились. Он расплатился моей картой, дополнительной, привязанной к моему счёту, потому что у него в тот вечер, как всегда, «на неделе будут». Я на это ничего не сказала. Я смотрела в лобовое.
– Наташ, – сказал он километре на пятом. – Только давай без обвинений, ладно? Спокойно спросим. Может, она померила и забыла отдать.
– Померила?
– Ну или как там.
– Ты откуда знаешь, что померила?
Он отвернулся к боковому стеклу, хотя за ним была одна темнота и мокрый асфальт.
Дом у них на краю посёлка, окна в огород, у крыльца бочка под водосток. Дверь открыла Лариса, в халате и с полотенцем на голове.
– Ну проходите, раз приехали, – сказала она. – Только тише, мама уже в кровати.
Вера Михайловна была не в кровати. Она сидела в комнате под лампой, в кофте на пуговицах, и телефон в чехле-книжке лежал у неё на коленях.
– Здравствуйте, – сказала я.
– Здравствуй, Наташа. Случилось что?
Я села к столу и положила синюю коробочку на клеёнку.
– У меня пропало кольцо. Белое золото, синий камень. Оно лежало в шкатулке в шкафу, в спальне. В последний раз я его надевала тридцать первого декабря. Коробочка от него лежала у Алины в столе, в комнате, где она жила.
Лариса села напротив и сложила руки.
– То есть ты приехала за сорок километров на ночь глядя, чтобы записать мою дочь в воровки.
– Я приехала спросить.
– Вот ты и спросила. Не брала она ничего.
– Ты у неё спрашивала?
– А мне и спрашивать нечего, я свою дочь знаю.
– Лариса, – сказала я, – когда она вещи от нас увозила?
– В феврале, ты сама её и провожала.
– Я её провожала до подъезда. Сумки в машину носил Дима. Сколько было сумок?
– Господи, откуда я помню.
– Две спортивные и коробка, – сказала я. – Она в спальню ко мне заходила?
– Да чего ей у тебя в спальне делать?
– Гладильная доска у меня в спальне. Она гладила у меня.
Лариса открыла рот и закрыла.
Из коридора вышла Алина, в шортах и растянутой футболке, волосы собраны наверх. Она посмотрела на коробочку на столе и остановилась.
– Здравствуйте, тётя Наташа.
– Здравствуй. Садись.
Она села на край табуретки и спрятала руки под стол. Ногти у неё длинные, с гель-лаком, она этим и живёт, у неё место в салоне в райцентре.
– Алина, – сказала я. – У меня пропало кольцо. Скажи мне прямо: ты его взяла?
– Нет.
– Коробочка от него в твоём столе.
– Я не знаю, как она там, – сказала Алина.
– Ты в моей квартире жила пять месяцев. Кроме тебя, в спальню никто не заходил.
– Ты соображаешь, что ты ей говоришь? – Лариса привстала. – Она у тебя жила, а ты ей теперь это в лицо!
– Она у меня жила, – сказала я, – и я ей ни разу за всё это время ни слова не сказала. Ни про машинку, которую я убрала. Ни про то, что я из-за этого заказы потеряла. Я сейчас спрашиваю один раз.
Вера Михайловна закряхтела в кресле.
– Наташа, ну что ты как следователь.
Я не ответила и смотрела на Алину. Она смотрела в клеёнку. Потом у неё задрожал подбородок.
– Алина.
– Ну взяла, – сказала она и заплакала. – Взяла. Померила и не отдала.
В комнате стало тихо, только телевизор бубнил.
Я ждала, что мне скажут хоть что-то. Что Лариса встанет и скажет дочери «неси сейчас же». Что свекровь скажет «как же так».
– Ну и что теперь? – сказала Лариса. – Что ты хочешь, чтобы я с ней сделала? Выпорола?
– Я хочу кольцо.
– Наташ, ну ты же его не носишь. Ты сама сказала – с Нового года не надевала.
– Оно моё.
– Да господи, – она махнула рукой. – У тебя этого добра полный шкаф. А у неё что? У неё мать продавец.
Вера Михайловна повернулась в кресле.
– Наташа. Ты бы щедрость проявила. Мы же одна семья.
Я посмотрела на Диму. Он стоял у косяка, засунув руки в карманы, и разглядывал половик.
– Алина, – сказала я. – Неси.
Она не встала.
– Неси, я сказала.
– Оно, – она вытерла лицо ладонью, – оно тут.
– Где тут?
Она молчала.
– Покажи руки.
Она замотала головой.
– Покажи руки, Алина.
Она вытащила руки из-под стола и положила на клеёнку.
Кольцо было у неё на безымянном. Белое золото, синий камень.
Она сняла его и положила передо мной. Я взяла.
Я знаю свои руки. Пальцы у меня рабочие, в мелких заусенцах, к вечеру отекают. Кольцо я всегда надевала на левый безымянный, оно шло чуть туго и садилось на место с щелчком.
Я надела его. Оно остановилось на второй фаланге и дальше не пошло.
Я попробовала на мизинец. На мизинец село.
Тогда я поднесла ободок к лампе и повернула. Изнутри, напротив камня, шёл поперечный след, тонкий и чуть светлее самого металла.
– Кто его ушивал? – спросила я.
Никто не ответил.
– Я спрашиваю: кто отнёс моё кольцо в мастерскую и уменьшил его под её палец?
– А что такого-то? – сказала Лариса. – Оно ей велико было, она бы его потеряла.
Я положила кольцо на клеёнку.
– Алина. Кто возил?
Она посмотрела на мать, потом на дядю.
– Дядя Дима, – сказала она тихо. – На Свердлова, там у него знакомый мастер.
– Когда?
– В мае. После бабушкиного дня рождения.
– Квитанция где?
– У меня. Дядя Дима вместе с кольцом отдал.
– Принеси.
Она принесла из комнаты сложенный вчетверо синий бланк и положила мне в руку. Сверху напечатано: приёмная квитанция. Ниже от руки: кольцо из белого металла со вставкой синего цвета, уменьшение размера, срочно. Дата – двадцать четвёртое мая. Заказчик – Дёмин Д. В.
Восемнадцатого мая у Веры Михайловны был день рождения. Я не поехала: у нас на фабрике сдавали партию, и вся смена вышла в воскресенье. Дима поехал один и вернулся к ночи, привёз мне кусок торта в контейнере.
– Дим, – сказала я. – Ты видел кольцо на её руке восемнадцатого?
Он молчал.
– Так он же сам и сказал! – выпалила Лариса. – Дима сказал: носи, Алинка, она про него забыла, она его сто лет не надевала!
– Лариса, – сказала Вера Михайловна.
– А что я такого сказала? Правду и сказала!
Вера Михайловна взяла телефон с колен, открыла чехол и стала листать. Потом развернула экран ко мне.
Фотография с её дня рождения. Стол, салаты, Алина держит торт со свечками, и на левой руке у неё моё кольцо.
– Это кто снимал? – спросила я.
– Дима и снимал, – сказала Вера Михайловна. – Он всех тогда щёлкал.
– Мне тебя расстраивать не хотелось, – сказал наконец Дима. – Я собирался сказать.
– Месяц собирался.
– Наташ.
– Я сегодня квартиру вверх дном перевернула. Я сумки трясла. Я думала, что у меня с головой что-то, что я его куда-то дела и не помню. А ты стоял и смотрел.
Он опять отвернулся к окну.
Я убрала кольцо в карман кофты, потому что надеть его мне было некуда. И тут я вспомнила то, о чём два года себя не спрашивала.
– Дим. В позапрошлом году у меня из шкатулки пропал мамин браслет. Ты сказал, что отнёс его в ремонт, там замок разболтался. Я потом два раза спрашивала, ты говорил – заберу.
Дима не поднял головы.
Лариса дёрнулась на табуретке.
– Ой, ну хватит уже! – сказала она. – Он его в ломбард отнёс! Мне тогда с кредитки на кредитку перекладывать надо было, у меня уже проценты набежали, а он брат мне или кто? Хватило закрыть – и слава богу.
– Он его выкупил?
– Наташ, ну ты сама подумай, откуда.
Мама умерла в двенадцатом году, а браслет этот носила с самого моего рождения и снимала только в баню, и я его помню на ней раньше, чем её молодое лицо.
Я сидела и смотрела на клеёнку в мелкую жёлтую клетку. Потом сказала:
– Значит, продан.
– Ну продан, – сказала Лариса. – Что теперь, вешаться?
Вера Михайловна выключила телевизор. В комнате сразу стало слышно, как за окном лает собака.
– Наташа, – сказала она. – Ты сядь и послушай старого человека. Кольцо девочке отдай.
Я подняла голову.
– Что?
– Отдай. Оно уже её размера, куда его теперь. Тебе оно зачем? Ты его в шкафу держишь. А ей в люди выходить, она в салоне сидит, у неё клиентки смотрят на руки. У тебя всё есть: квартира, работа, получка два раза в месяц. Детей у тебя нет, оставлять некому.
Я слышала, как в трубе гудит вода у соседей сверху.
– Мам, – сказал Дима от косяка. Первый раз за вечер.
– Ты мне не мамкай. Я неправду говорю? – Она поправила кофту. – Мы же одна семья, Наташа. Ты в нашу семью пришла с одной сумкой, мы тебя приняли.
– Я пришла со своей квартирой, – сказала я. – Двушка на Судостроительной, куплена в тринадцатом году, за три года до свадьбы, на мамины деньги от её комнаты и на мои. Ваш сын в ней девять лет живёт и прописан у вас. Каждый отпуск мы ездили к Ларисе в огород, потому что на море денег не было. Окна у меня до сих пор те, что при маме ставили.
– Вот и я говорю: не обеднеешь, – сказала Лариса.
– Дима, – сказала я.
Он посмотрел на меня. У него было усталое лицо, и мне на секунду стало его жалко, и я эту секунду помню.
– Наташ, ну правда, – сказал он. – Ну что тебе это кольцо. Ну давай завтра поговорим, все на нервах.
– Не завтра. Сейчас, при них.
– Что сейчас-то?
– Ты сейчас берёшь ключи и едешь со мной домой. Или остаёшься.
– Куда я поеду, час ночи почти.
– Значит, остаёшься.
Часы на серванте тикали, и я стояла и считала эти щелчки, чтобы не считать секунды, и досчитала, кажется, до сорока. Дима сел на табуретку и стал разглядывать свои руки. Лариса ушла на кухню, принесла оттуда стакан воды и выпила его стоя, спиной к нам.
Я встала и застегнула кофту. Кольцо лежало у меня в кармане, я его чувствовала пальцем через ткань.
– Слушайте меня все, – сказала я. – Кольцо я забрала, оно моё, за него я три месяца в ночь ходила. За браслет я ничего требовать не буду, его нет. На развод я подаю, детей у нас нет, делить нечего. Подпишешь – пойдём вместе, не подпишешь – пойду в суд. Дима, ключи от квартиры отдай сейчас.
– Наташа, ты чего? – Вера Михайловна привстала в кресле.
Дима снял с кольца ключ от нашей двери и положил на стол. Руки у него не дрожали, и это было хуже всего.
– Второй у меня в машине, в бардачке, – сказал он. – Не полезу я сейчас за ним.
– Тогда я поменяю личинку. Ключ от гаража тоже клади.
Он положил и его.
– Карту я в понедельник закрою, – сказала я. – Лодку забери до конца месяца, я соседу оставлю ключ.
– Ты из-за побрякушки, – сказала Лариса, – девять лет?
– Я не из-за побрякушки.
Я повернулась к Алине. Она сидела всё там же, обхватив себя руками, и на неё было тяжело смотреть.
– Тётя Наташа, – сказала она. – Я вам отдам. Я накоплю и отдам.
– Отдавать нечего, оно у меня в кармане. – Я застегнула карман. – Ты у меня спала пять месяцев, я тебе стелила и в семь утра будила. Больше ты в мой дом не войдёшь. И ты, Лариса, тоже.
Я вышла в коридор и стала обуваться. Никто меня не остановил.
Машину я вызвала из райцентра, за три километра: в Заречном своих такси ночью нет. Для июня было холодно, пахло сиренью и мокрым шифером, и всё так же лаяла собака в соседнем дворе.
Пока я ждала у калитки, на крыльцо вышла Вера Михайловна в накинутой кофте.
Вера Михайловна вышла на крыльцо в накинутой кофте.
– Ты нас всех сейчас похоронила, – сказала она в темноту. – Всех. И себя первую.
Я не обернулась.
Через неделю они приехали ко мне втроём.
В понедельник я отпросилась на два часа.
Сначала мастер по замкам. Он поменял личинку за двадцать минут, дал два новых ключа и сказал, что дверь у меня хорошая, ещё маму мою переживёт. Потом я села на лавку у подъезда и открыла банк в телефоне. Дополнительная карта на имя мужа – заблокировать. Приложение спросило, уверена ли я. Я нажала «да».
Потом я поехала на Свердлова.
Мастерская находилась в цоколе жилого дома, за железной дверью с решёткой, и внутри пахло горелым металлом и чем-то кислым. Приёмщица взяла кольцо, вставила лупу в глаз и покрутила ободок под лампой.
– Ушивали, – сказала она. – Причём резали, а не давили. Вам обратно разжать?
– Обратно.
– Шов будет видно. И камень, смотрите, тоже трогали, лапки подгибали, ставили заново. Кто вам такое делал?
– Знакомый мастер, – сказала я.
Она посмотрела на меня поверх лупы и больше ничего не спросила.
Дима позвонил в третьем часу, когда я уже вернулась на участок.
– Наташ, у меня карта на заправке не проходит.
– Я её закрыла.
– Ты вообще нормальная?
– Я на работе, – сказала я и убрала телефон.
Вечером я вытащила из кладовки картонную коробку и сложила в неё всё, что за эти годы приехало к нам из Заречного. Ключ от гаража отнесла соседу по площадке и попросила отдать Диме, когда тот приедет за лодкой. Лодка стояла там под брезентом, мотор рядом на подставке, и каждый июль он уезжал с ней на неделю на залив, а я в эти недели оставалась и брала заказы.
В субботу в половине одиннадцатого утра они позвонили в домофон. Все трое.
Я открыла подъездную дверь и вышла на площадку. В квартиру я их не пустила.
Вера Михайловна поднималась последней, держась за перила, и села на подоконник между этажами, не дойдя до нас.
– Мы мириться приехали, – сказала Лариса. – Наташ, ну хватит уже. Ты посмотри, до чего ты человека довела, он у матери на раскладушке спит.
– У Веры Михайловны диван есть, – сказала я.
– Ты не умничай, – Лариса шагнула на ступеньку выше. – Алина неделю не спит. Ты её при бабушке воровкой обозвала.
– Я её никак не называла. Это слово она сказала сама, я её за язык не тянула.
Дима стоял на ступеньку ниже, в той же куртке, в которой уехал.
– Наташ, – сказал он, – я всё понял. Правда. Я браслет выкуплю, я знаю ломбард, я узнаю.
– Он продан в позапрошлом году. Мама у меня была одна.
Он замолчал.
– Ну ты хоть кольцо отдай, – сказала Лариса. – Оно же теперь её размера, тебе всё равно не налезет. Ты его назло держишь.
Я на это ответила не сразу. Мимо нас по лестнице прошла соседка с четвёртого, поздоровалась, задержалась на пролёте, поправляя пакет, и пошла дальше.
– Я его сегодня заберу из мастерской, – сказала я. – Разжали обратно, шов теперь виден.
– И что, ты в нём ходить будешь? Со швом?
– Буду.
Я зашла в квартиру и вынесла коробку, которая с понедельника стояла в кладовке. Набор кастрюль, который Вера Михайловна дарила нам на пятилетие свадьбы, два комплекта полотенец, электрический чайник и стеклянные салатники.
– Забирайте своё, – сказала я и поставила коробку у перил.
Лариса засмеялась, коротко и зло.
– Совсем уже. Кастрюли считаешь.
– Считаю.
– А за ушивку мы Диме деньги отдавали, это тоже посчитаешь?
– С Димы и возьмёшь.
Вера Михайловна встала с подоконника.
– Пойдёмте, – сказала она дочери. – Не о чем тут. Она чужая была и осталась чужая.
Они пошли вниз. Коробку никто не взял. Дима стоял ещё секунд пять, потом сказал:
– Я подпишу. Когда идём?
– В среду, к десяти.
И тоже пошёл.
Я закрыла дверь и повернула новый ключ, который шёл туго и с непривычки цеплялся, и в замке пахло свежей смазкой. Я села в прихожей на банкетку и посидела так, наверное, минут пять, слушая, как внизу хлопнула подъездная дверь. В квартире было тихо, и в этой тишине до меня дошло, что за девять лет мне впервые не надо ни перед кем объяснять, куда делись мои вещи и почему я их считаю.
Потом я встала, пошла в маленькую комнату и стащила клеёнку с машинки.
Развели нас двадцать пятого июля, в пятницу, за десять минут. Дима пришёл в рубашке и сказал в коридоре «ну ты держись», как чужой человек на остановке.
Лодку он забрал в августе, приезжал с товарищем на прицепе, и на встречу я не пошла. Гараж с сентября сдаю тому же соседу, он держит там картошку и платит вовремя. Из той семьи мне звонили один раз, в октябре: Вера Михайловна сказала в трубку, что я их всех похоронила, и положила первой. Лариса написала в мессенджере два слова: «Ты довольна?» Алина не написала ничего.
Галя, мастер с соседнего участка, ходит со мной на обед и всё пересказывает, потому что её муж работает с Диминым товарищем. Дима рассказывает, что жена из-за побрякушки разломала семью и выставила его на улицу. Про мамин браслет он не вспомнил ни разу.
Машинку я вернула на место в июне, а в сентябре снова взяла заказы, и одна из тех двух женщин ко мне вернулась.
Одного мне до сих пор жалко – что Алина услышала про себя всё это при бабушке.
Кольцо своё я вернула. А семьи, которую я себе девять лет строила из чужой, у меня больше нет. Стоило оно того?
А кольцо я теперь ношу каждый день. И на смену тоже. Нитки цепляются – пусть цепляются.
Ему нужны твои деньги и квартира