– Ты спишь, – сказала Раиса Фёдоровна и тронула меня за плечо.
Я сидела на ступеньке между четвёртым и пятым этажом, тряпка в руке, ведро ниже, на площадке. Коляска стояла в тамбуре у батареи. Варя в ней спала: ей было пять месяцев, и засыпала она только там, где что-нибудь гудит.
– Насть, ты на часы смотрела? Девятый час.
– Мне ещё третий подъезд, – сказала я и поднялась.
– Третий завтра домоешь. Иди домой.
Раиса Фёдоровна – старшая по дому. Это она в январе сказала совету дома, что уборщица из управляющей компании появляется раз в месяц, а девочка с коляской вымоет по-человечески и возьмёт дешевле. Так у меня появились три подъезда, в каждом по шестнадцать пролётов между этажами.
Я считала не деньги. Деньги у нас в семье считал Антон. Я считала пролёты, потому что к четвёртому десятку начинала путаться, где уже мыла, а где ещё нет.
Была суббота, пятнадцатое марта. Домой я вернулась в половине десятого. Мы снимали однушку на Заводской третий год, а своя квартира у нас была на бумаге – трёшка в новостройке за парком, ипотека на двадцать лет. Сдать дом обещали к декабрю, потом сдвинули на следующую осень.
Антон сидел на кухне с телефоном. Не поднял головы.
– Ты в магазин сегодня заходила?
– Заходила.
– Творог зачем такой брала? Рядом лежит по акции, на два рубля дешевле.
Он читал вслух ленту трат, строчку за строчкой. Аптека. Магазин. Опять магазин. Голос ровный, будто накладную сверяет.
– Антон, там половина – подгузники и смесь.
– Я не про подгузники. Я про то, что ты не считаешь.
Он работал в сервисе, чинил ноутбуки и телефоны. Платёж по ипотеке съедал у нас половину его зарплаты, за съём уходило почти столько же, и на всё остальное оставалось то, что оставалось.
– Я один тяну две квартиры, – сказал он. – Одну, в которой мы живём, и одну, в которой мы не живём.
– Ты не один.
– Да? – Он наконец посмотрел на меня. – Ты сидишь дома.
Я сидела дома, это правда. С одиннадцати вечера до трёх ночи я отвечала в чате поддержки одного интернет-магазина: где заказ, почему не пришёл, как оформить возврат. Ночные смены брала потому, что Варя в это время спала.
– Это не работа, – сказал Антон. – Это телефон в руках.
Я вышла в коридор, сняла куртку и достала из кармана конверт. Раиса Фёдоровна рассчиталась со мной за месяц, купюры были сложены вдвое. Я вернулась и положила конверт на стол, рядом с его локтем.
– Это за подъезды.
Потом открыла ноутбук, нашла табель и развернула экран к нему.
– А это мои смены за февраль. Двадцать одна ночь. Не переписка, Антон. Мои деньги, и они каждый месяц уходят в тот же карман, что и твои.
Он смотрел на экран секунды три.
– И что?
– А теперь открой свою карту. Не общую сумму внизу – строки. Как ты мне сейчас читал.
Он закрыл приложение, встал и пошёл курить на лестницу. Вернулся минут через десять, взял конверт со стола, пересчитал и убрал в ящик к квитанциям.
– Мои двенадцатого приедут, – сказал он. – Прибери тут.
Двенадцатого апреля они приехали в двенадцатом часу, с сумкой. Галина Петровна вошла первая, разулась и сразу открыла холодильник – так, как открывают свой.
– Мясо-то зачем брала?
– На суп, – сказала я.
– Кости надо брать, на костях навар лучше. Я Антона на молочной каше подняла, и вырос вон какой.
Виктор Иванович сел к окну и молчал. Он всегда молчит, у него в этой семье одна функция – кивать в нужном месте.
Варя проснулась, я взяла её на руки и ходила с ней по кухне, пока свекровь перечисляла. Занавески я вешала не те. Пелёнки сушила не так. Ползунков у ребёнка слишком много, а значит, деньги уходят на ерунду.
Потом она открыла шкаф в комнате.
– Ой, сколько всего. Настя, ты это всё покупала?
– Половину нам отдали. Соседка с третьего, у неё девочка на год старше.
– Всё равно много. – Свекровь вытянула из стопки пакет с ползунками и распашонками, теми, что Варя уже переросла. – Я вот это заберу, ладно? Лене на будущее. Мало ли, может, ещё родит.
Она сложила пакет в сумку, не дожидаясь ответа. Я не стала спорить.
– Мы с отцом в общежитии начинали, – сказала она, вернувшись за стол. – Одна комната, одна плитка на этаж. И ничего, накопили, встали на ноги. А вам на первый взнос дали, и вы всё равно живёте так, будто с неба падает.
Про взнос за тот час она сказала уже трижды.
Антон ел и смотрел в тарелку.
Вот тут я и остановилась посреди кухни.
– Галина Петровна, а сколько вы дали?
Она поперхнулась чаем.
– Что значит – сколько?
– Ну вы же говорите: мы дали. Я хочу понять сколько, чтобы знать, за что мне тут каждый раз слушать про творог.
– Мы всю жизнь Антону помогали!
– Первый взнос – это гараж моего отца, – сказала я. – Он его продал в феврале прошлого года. Деньги мама перевела со своей карты на счёт застройщика, и у меня эта выписка есть в телефоне. Хотите, покажу?
– Ой, гараж, – махнула она рукой. – Гараж ваш – слёзы. Остальное мы добавляли, или ты забыла?
Про то, что недостающее добавили его родители, Антон сказал мне ещё перед сделкой. Я не проверяла. Отцовский гараж был у меня на виду, а чужие деньги считать неловко.
– Галя, – сказал Виктор Иванович.
– Что – Галя?
Она поставила чашку и посмотрела на сына. Антон встал, взял чайник, налил себе воды из-под крана и снова сел. Ни слова.
Уехали они в пятом часу. Я мыла посуду, когда Антон вошёл на кухню и закрыл за собой дверь.
– Обязательно надо было при матери?
– Я сказала правду.
– Ты меня перед ними опустила. При отце.
– Антон, она в третий раз повторила про взнос.
– Она пожилой человек.
– А я кто?
– Ты моя жена. – Он сказал это так, будто закрывал тему навсегда. – Жена при матери мужа молчит.
Я хотела ответить, что при этой матери я молчу третий год и что мне за это не выдали ни одного спасибо. Но Варя закряхтела в комнате, и я пошла к ней.
Он дождался, пока я вернусь, и сказал уже другим голосом, тише:
– С этого месяца твои деньги будем складывать вместе с моими. Я плачу по счетам, а ты пиши на листке, что нужно. Так будет видно, куда уходит.
Я вытерла руки о полотенце.
– Отдать мою карту?
Он протянул руку. И я отдала.
Дальше был май со списками.
Я писала на листке в клетку: подгузники, смесь, крем, стиральный порошок, хлеб. Антон брал ручку и проходил сверху вниз. Против крема поставил галочку не сразу.
– Он же у неё есть.
– Он кончается.
– Ну возьми детский, за копейки.
Один раз я написала «шампунь» – себе. Он вычеркнул и написал сбоку: «Есть мыло».
По субботам я по-прежнему домывала свои сорок восемь пролётов и приносила конверт, а Антон пересчитывал купюры при мне и убирал в ящик. Деньги от Раисы Фёдоровны он называл «твоей копеечкой». Ночные смены – «твоим сидением».
– Ты хоть понимаешь, что этого на один платёж не хватит? – спросил он как-то.
– Понимаю. А если бы я не мыла, не хватило бы ещё больше.
Мне не стыдно сказать, почему я согласилась. Не ради тишины, хотя и ради неё тоже. Я согласилась потому, что подпись под ипотечным договором стоит и моя. Двушку на первом этаже мы тогда смотрели первой, она была дешевле, и это я сказала: с ребёнком на первый этаж – ни за что. Настоял на новостройке он, а трёшку с окнами в парк выбрала я. Так что виноватой я себя тоже считала. Целый год.
Восемнадцатого мая, в воскресенье, нас позвали к его родителям. Приехала из Кировского Лена, сестра Антона, с сыном Кирюшей – ему осенью в первый класс. Пекли пироги, сидели долго, и разговор незаметно сполз на деньги, как он всегда там сползал.
– Мам, ну ты подумай, – говорила Лена. – Форма, ранец, спортивное. У меня одна зарплата.
– А у меня откуда? – ответила Галина Петровна. – Мы Антону на квартиру отдали, ты же знаешь.
Лена поставила чашку.
– Мам, хватит уже. Ты ему тогда отказала.
На кухне стало слышно, как гудит вытяжка.
– Лена, – сказала свекровь.
– А что Лена? Он в банке брал. Я с ним в отделение ездила, в машине сидела и ждала.
Я повернулась к ней. Спокойно, будто спрашиваю про рецепт теста.
– Лен, а когда ездили?
– Так перед сделкой же. В феврале, числа десятого.
– И большой кредит?
– Настя, – сказал Антон. – Пойдём, Варе спать пора.
Домой мы ехали молча.
Дома я достала с антресоли синюю папку с документами, ту, где договор долевого участия и все бумаги по ипотеке. Села на пол в комнате и вытряхнула её всю. Договор. График ипотечных платежей. Страховка. И ниже, в отдельном файле, ещё один договор – потребительский кредит на пять лет, дата десятое февраля прошлого года, и график к нему: платёж каждое двадцать пятое число, почти столько же, сколько мы отдаём за съём.
Я вышла с бумагами на кухню и положила их перед ним.
– Значит, то, что добавили твои родители, ты взял в банке.
Он не стал отпираться.
– Мать отказала, – сказал он. – Я к ней пришёл, а она: своя семья, свои руки. Что мне было делать? Идти к твоим и говорить, что мы не тянем?
– То есть мы платим два кредита и съём. А я третий год слушаю, что не умею считать.
– Настя, я закрою. Там четыре года осталось.
– Ты читал мне вслух, сколько стоит творог. – Я села напротив. – А мать? Она мне в лицо говорит, что дала.
Антон сложил бумаги обратно в файл, уголок к уголку, и потёр глаза.
– Я её сам попросил. Сказал: мам, я Насте сказал, что деньги твои, не подводи меня. Она согласилась. А через полгода начала мне этим же в лицо тыкать: мы вам дали, мы вам помогли.
– И ты молчал.
– А что я скажу? Что мать родному сыну отказала?
– Ты закроешь кредит, – сказала я. – А я заберу карту.
Я взяла её из его куртки в коридоре, при нём. И листок со списком тоже забрала – скомкала и бросила в ведро.
Двадцать пятого мая, в час дня, у Антона пиликнул телефон. Списание. Я даже не подошла посмотреть: теперь я знала, что это за деньги.
Три недели он вёл себя так, будто тех бумаг на столе не лежало. Про кредит не сказал больше ни слова, про карту тоже.
Пятнадцатого июня, в воскресенье, они приехали сами. Без звонка.
Галина Петровна прошла в комнату, посмотрела на кроватку, на сохнущее на батарее, на ноутбук у окна.
– Мы вот с отцом подумали, – сказала она, садясь. – Хватит уже. С понедельника Варю к нам, я с ней сижу. А ты выходи на работу. У нас в доме, в продуктовом, продавец нужен, посменно. Я с заведующей говорила.
– Варе восемь месяцев.
– Я Антона в шесть отдала. И ничего, вырос.
– Она у меня грудь ещё берёт.
– Отучишь, – сказала свекровь. – Не ты первая.
– Галина Петровна, дело не в моей работе, – сказала я. – У нас каждое двадцать пятое уходит платёж по кредиту, который ваш сын взял вместо ваших денег. Вы это знаете лучше меня.
На кухне стало тихо. Виктор Иванович поставил чашку.
– Ну взял, – сказала свекровь через паузу. – Ради вас же взял, ради квартиры, в которой ты будешь жить. А ты сидишь и попрекаешь.
– Я не попрекаю. Я два года слушала от вас, что живу на ваши деньги.
– Не лезь в мужские дела, и не будут тебе ничего говорить. – Она повернулась к сыну: – Антон, ты у нас один за всё платишь или как?
Я стояла с Варей на руках и ждала от мужа одного слова.
Он сказал другое.
– Один, мам, – ответил Антон, глядя не на неё и не на меня, а в угол. – Она у меня на шее сидит. Я и везу.
– Обуза и есть, – кивнула Галина Петровна. – Мы-то с отцом жили и не жаловались.
Виктор Иванович кашлянул у окна.
Дальше я почти не слушала. Я смотрела, как свекровь прошла в коридор, как Антон подал ей плащ, как она застёгивалась и говорила про заведующую, про смены, про то, что в продуктовом дают отпуск летом.
А потом Антон снял с крючка мой ключ от квартиры и вложил его матери в руку.
– Возьми, мам. Мало ли. Будешь Варю забирать, а нас нет.
Я вышла за ними на площадку, как была, в тапках. Варя осталась в кроватке.
– Галина Петровна, дайте ключ.
Она сжала кулак.
– Мне сын дал.
– Он не его, он мой. Квартиру нашла моя мать у своей знакомой, договор найма оформлен на меня, а не на Антона. Ключ дайте.
Мы стояли на площадке между этажами, и на пятом кто-то открыл дверь и тут же закрыл.
Свекровь разжала руку. Ключ был тёплый.
– Антон, ты слышишь, как она со мной? – сказала она уже с лестницы, вниз, громко. – Ты слышишь?
Он не ответил ни ей, ни мне. Проводил их до машины и вернулся минут через двадцать.
– Ты выставила меня перед ними мальчиком, – сказал он, не разуваясь.
– Ты сказал при родителях, что я сижу у тебя на шее. – Я говорила тихо, потому что Варя уже спала. – Я мою три подъезда и не сплю ночами. Ты сам-то в это веришь?
Он прошёл на кухню, открыл холодильник, постоял и закрыл.
– Завтра ключ отдашь, – сказал он оттуда. – Я матери сказал, что отдашь. И насчёт продуктового подумай, они правда место держат.
Утром он ушёл в семь, как всегда. В восемь я достала из-под кровати две сумки.
Собиралась я быстро, потому что собирать было нечего.
Ползунки, кофточки, две бутылочки, стерилизатор, коробка со смесью. Мои три футболки и джинсы. Ноутбук с зарядкой. Из синей папки я вынула свидетельство о рождении, свой паспорт, договор найма и сделала на телефоне снимки обоих графиков – ипотечного и того, второго. Коляску решила снести вниз последней.
Маме я позвонила в четверть девятого.
– Мам, мы приедем. Сегодня.
– Надолго? – спросила она.
– Насовсем.
Она не стала ни ахать, ни спрашивать, что случилось. Сказала только: «Кроватку отец достанет» – и положила трубку, чтобы я не слышала, как она плачет. Мама у меня всю жизнь на два дома: смены в больнице и огород за городом. Слёз при детях она не показывает.
В полдевятого я позвонила Лидии Андреевне, хозяйке. Она мамина знакомая по бывшей работе, и разговаривать с ней было тяжелее всего.
– Лидия Андреевна, я предупреждаю за месяц, как в договоре. Пятнадцатого июля сдам квартиру.
– Настюш, а Антон?
– А Антон пусть решает сам.
В девять в дверь позвонили. На пороге стояла Галина Петровна, а за ней – Лена, она подвезла мать на машине.
– Мы за Варей. Мы же в воскресенье сказали, – начала свекровь и увидела сумки в коридоре.
Я отступила и пропустила их на кухню. И выложила на стол две бумаги: распечатку перевода с маминой карты и график того самого кредита, с датой сверху.
– Смотрите. Вот гараж моего отца, февраль, счёт застройщика. А вот то, что вы называли своими деньгами: кредитный договор вашего сына, десятое февраля, на пять лет. Ваших рублей в этой квартире нет ни одного.
– Меня Антон попросил, – сказала она, не притронувшись к бумагам. – Я сыну помогала, а не тебе врала.
– Мам, – тихо сказала Лена от двери.
Свекровь села. Впервые за три года она села на нашей кухне молча.
– Варю вы сегодня не заберёте, – сказала я. – И на следующей неделе не заберёте. Видеть её вы будете тогда, когда я решу. Не Антон. Я.
– Ты мне внучку не покажешь? – Она подняла голову, и голос у неё сорвался. – Я-то в чём виновата? Кредит он брал. Я тебе плохого не делала.
– Вы два года считали мои чеки за то, чего не давали.
Свой ключ я забрала с собой – отдам хозяйке в июле, когда буду сдавать квартиру. Про квартиру сказала им обеим, стоя уже в дверях:
– Лидию Андреевну я предупредила. До середины июля пусть Антон освободит. У вас Ленина комната пустая стоит – примете.
Такси я вызвала на девять сорок. Лена молча взяла у меня одну сумку и снесла вниз, к подъезду.
– Ты Антону позвонишь? – спросила она у машины.
– Он вечером придёт и сам всё увидит.
– Настя, я не знала, что он тебе не сказал. Я думала, вы вместе брали.
– Я тоже думала, что мы всё вместе, – сказала я.
Галина Петровна вышла последней, посмотрела, как я усаживаю Варю в кресло, и сказала:
– Мать твоя тебя научила.
Мама встретила нас во дворе на Октябрьской. Отец уже вынес из кладовки старую кроватку, ту самую, в которой когда-то спала я.
– Я ему в мае велела достать, – сказала мама. – Ты по телефону не жаловалась ни разу. Я поэтому и велела.
В тот вечер я легла в девять. Варя просыпалась дважды, и оба раза я вставала, кормила и клала её обратно. А потом ложилась и засыпала. Мне не надо было ждать трёх ночи, не надо было утром считать до тридцатого числа, хватит ли. Проснулась я в шесть, и в комнате было светло.
Антон позвонил в одиннадцатом часу. Спросил, где ключ.
Двадцать первого февраля Варе исполнился год и четыре месяца.
С ноября я работаю в том же магазине оператором, только уже в штате и днём: с девяти до шести, оклад, отпуск. В свои выходные с Варей сидит мама, в её смены – отец; место в яслях нам обещают с полутора лет.
Заявление я подала в июле, развели нас в ноябре, алименты идут по судебному приказу. Дочь Антон видел два раза, и оба раза приезжал не к ней, а поговорить про квартиру. Галина Петровна рассказывает родне, что невестка сбежала и бросила её сына с двумя кредитами. Коробку с Вариными ползунками, которую она в апреле забрала «Лене на будущее», нам так и не вернули.
А дом наш сдадут осенью. Свою долю в той трёшке я отписала Антону соглашением у нотариуса – взамен он платит по ипотеке один. Только подпись созаёмщика в банке всё равно моя, и, пока кредит не закрыт, из созаёмщиков меня никто не выпустит: если он однажды перестанет платить, письмо придёт мне. Отец с того июня ни разу не спросил меня про гараж. И вот это – хуже всего.
Одного себе не прощаю: что отрезала бабушку от внучки за то, что придумал её сын.
У родителей в подъезде восемь ступенек до двери. Я их не считаю.
Семилетняя девочка сорвала мошенническую сделку в ресторане, а вечером к ним пришёл её пропавший отец