— Вереск вытоптали, — сказала Клава, разглядывая клумбу у крыльца. — Сортовой, между прочим. Четыре кустика из питомника под Клином привезла, каждый по восемьсот рублей. Костя, твой племянник на него наступил?
— Ну пробежал пацан за мячом, чего теперь, — отмахнулся Костя, стаскивая через голову рабочую футболку. — Отрастет твоя трава. Мама звонила, пока я смену сдавал. Сказала, чтобы мы в субботу баранину взяли на рынке. Дядя Гена из Саратова приезжает, он свинину не особо уважает.
Клава замерла с совком в руках. Ей было тридцать восемь лет, она работала оценщиком в ломбарде у вокзала и точно знала, сколько стоит каждая вещь в этом мире, включая чужую наглость. Этот дом в поселке под Дмитровом они с Костей взяли в ипотеку прошлой осенью за одиннадцать миллионов. Продали обе свои добрачные однушки в области, выгребли вклады до копейки и теперь платили по семьдесят четыре тысячи в месяц.
— Какой еще дядя Гена? — переспросила Клава. — У нас Светка с тремя пацанами со вторника живет. Они вчера столько воды в септик слили, что насос гудел до полуночи.
— Клав, ну неудобно же. Мама говорит, дядя Гена нам на свадьбу десять тысяч дарил. В шестнадцатом году это приличные деньги были. Человек в кои-то веки выбрался в Подмосковье, воздухом подышать. Не в городской же двушке у мамы ему сидеть, когда у сына свой дом в соснах.
— У сына и невестки, — поправила Клава. — Причем мой первоначальный взнос был на миллион двести больше твоего, потому что моя квартира стояла ближе к станции. И почему твоя мама сама не приедет готовить этому дяде Гене?
— У мамы ноги гудят к вечеру, ты же знаешь. Она в пятницу приедет, раз праздник, посмотрит, как тут Света устроилась. Ладно, пойду сполоснусь, с дороги весь в пыли.
Костя работал наладчиком упаковочных линий на кондитерском производстве, зарабатывал неплохо, но характером пошел в покойного отца — лишь бы никто не кричал. Когда его мать, Раиса Степановна, в мае объявила, что в новом доме «места вагон, сто двадцать квадратов, грех родне не помочь с летним отдыхом», Костя только кивнул. Он вырос в Липецкой области в большой семье, где все вечно ночевали друг у друга на раскладушках, и считал это нормой.
Из дома донесся грохот, звон металла, а следом радостный визг. Клава бросила совок в ведро и пошла на террасу.
В прихожей на полу валялась ее сушилка для белья, а посреди кухни сидела золовка Света — тридцатипятилетняя румяная женщина в розовом велюровом халате — и мазала бутерброды творожным сыром.
— Ой, Клав, там пацаны в прятки играли, зацепили твою железяку, — без всякой тревоги сообщила Света. — Слушай, а у вас индейка закончилась. И фисташки, которые в зеленой банке стояли. Павлик их так полюбил, за уши не оттащишь. Надо бы докупить, когда в «Ленту» поедешь.
— Эти фисташки я себе брала на месяц, полторы тысячи за килограмм, — сказала Клава, поднимая погнутую сушилку. — Прутья вывернули с корнем. Света, ты вообще за ними смотришь? У меня на полке в гостиной советский фарфор стоит, я его семь лет по комиссионкам собирала. Разобьют — поедешь со мной по комиссионкам такую же балерину искать.
— Ой, ну чего ты начинаешь! — Света закатила глаза и откусила бутерброд. — Дети должны развиваться свободно, мне так психолог в поликлинике сказал. Они после города как с цепи сорвались, им простор нужен. А статуэтки свои убери в шкаф от греха. Слушай, а на ужин что? Мои рыбу не едят, от курицы у среднего сыпь. Может, телятину потушишь с черносливом? У тебя в морозилке хороший кусок на косточке, я видела.
— Этот кусок мы с Костей на воскресенье оставляли. И вообще, Света, ты тут третий день с тремя детьми. Ты в магазин хоть раз сходила?
Света перестала жевать и обиженно поджала губы.
— Я, между прочим, в гостях у родного брата. Когда Костик в институте учился, я ему со своей первой зарплаты зимние ботинки покупала. На натуральном меху! А ты кусок мяса для племянников пожалела. Я маме скажу, как ты нас тут попрекаешь.
— А квартиры твои липецкие? Ты же зимой хвасталась, что посуточно сдаешь.
— Летом они в работе, сезон, — отрезала Света. — Мне самой где жить, на улице? Я на зиму откладываю. У Павлика брекеты на очереди, ты знаешь, сколько это?
Вечером Клава жарила котлеты на две сковородки. На улице уже стемнело, но спать никто не собирался: Светины мальчишки носились по второму этажу так, что над кухонной стойкой позвякивали подвесные бокалы. Костя сидел в телефоне, делая вид, что изучает схему нового конвейера.
— Костя, открой банковское приложение, — велела Клава, выключая вытяжку.
— Зачем?
— Открой и посмотри, сколько мы потратили за эту неделю в супермаркетах. Тридцать две тысячи рублей. До зарплаты десять дней, а двадцать пятого спишут ипотеку. Твоя сестра привезла пачку зефира и два пакета сока, которые ее же дети выпили в машине по дороге сюда.
— Клав, ну они же ненадолго, — забормотал муж, не поднимая глаз от экрана. — Света в разводе, бывший алименты платит через пень-колоду, ну где ей взять на базу отдыха? А тут свежий воздух, речка рядом.
— Тут не речка рядом, тут я рядом с поварешкой! Я в свой законный отпуск встаю в семь утра, чтобы наварить каши на ораву, потом мою две раковины посуды, потому что в посудомойку все не влезает. А в субботу еще дядя Гена прикатит с тетей Любой и твоя мама. Это еще три взрослых человека на полное обслуживание.
— Ну потерпи две недельки. Родня же, не чужие люди.
В пятницу, в День России, после обеда у ворот посигналило такси от станции. Раиса Степановна вышла из машины с видом генерала, прибывшего в прифронтовой гарнизон. Ей было шестьдесят три года, всю жизнь она проработала заведующей складом спецодежды и разговаривать привыкла так, чтобы было слышно через два ангара.
Таксист выгрузил из багажника две пузатые клетчатые сумки и картонную коробку, перевязанную бечевкой.
— Костик, сынок, принимай гостей! — пропела свекровь, целуя сына в щеку. Из другой двери выбралась сухонькая женщина в панамке — троюродная тетка Зина из Воронежа, о приезде которой никто не предупреждал. — А мы с Зиночкой решили сюрпризом, чего зря звонить! Дядя Гена завтра утренним поездом на Павелецкий прибывает, Костя, ты его встретишь на машине, а то ему с баулами в электричке трястись не с руки.
— Здравствуйте, Раиса Степановна, — ровно сказала Клава, выходя на крыльцо и вытирая руки о передник. — А где мы всех класть будем? В гостевой Света с детьми, внизу диван на двоих, и то узкий.
— Ой, Клавдия, было бы о чем горевать! — махнула рукой свекровь, проходя в дом не разуваясь. — В тесноте, да не в обиде. Мы с Зиной в вашей спальне ляжем, у вас там матрас ортопедический, а у Зиночки спина с весны стреляет. А вы с Костей молодые, на надувном матрасе в гостиной перекантуетесь, вам даже романтично будет.
Костя стоял с коробкой в руках и моргал.
— Мам, ну как-то в нашей спальне… Там же Клавины вещи, косметика, документы в тумбочке.
— Какие там у нее документы, государственная тайна, что ли? — фыркнула Раиса Степановна, уже заглядывая на кухню. — Так, а чего в доме жареным луком пахнет? Вытяжка у вас слабая, я же говорила, мощнее надо было брать. Светочка, дочка, а ты чего такая бледная? Похудела-то как на казенных харчах! Клава, ты чем их кормишь?
— Мам, она вчера на меня накричала из-за куска мяса в морозилке, — тут же наябедничала Света, выходя из ванной с полотенцем на голове. — И за фисташки выговорила, будто Павлик у нее последнее отобрал.
Раиса Степановна повернулась к невестке, уперев руки в бока.
— Это правда, Клавдия? Ты в доме моего сына родным племянникам орешков пожалела?
— Во-первых, дом наш общий с Костей, — спокойно ответила Клава. — Во-вторых, ваши внуки за четыре дня съели месячный запас орехов, сломали сушилку за четыре тысячи и вылили в раковину мой шампунь от перхоти, потому что устраивали «пенную вечеринку».
— Подумаешь, шампунь! — возмутилась тетя Зина из прихожей. — Детишки мир познают! А вы, молодые, совсем очерствели со своими деньгами. Мы в семьдесят восьмом году к Раиной матери в деревню всемером на все лето приезжали, спали валетом на полу, ели картошку с постным маслом, и никто никого куском не попрекал!
— Между прочим, Клава, Света вам в девятнадцатом году две банки соленых груздей передавала! — строго напомнила Раиса Степановна. — А тетя Зина на новоселье комплект полотенец прислала почтой, вафельных, с петухами. Где они, кстати? Почему в ванной какая-то серая синтетика висит?
— Полотенца лежат в комоде, а синтетика эта — бамбуковая махра по полторы тысячи за штуку, — отрезала Клава. — И в нашей спальне спать будем мы с мужем. Диван раскладывается в гостиной, белье я сейчас выдам.
— Костя! — трагическим басом воззвала мать. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я тебя растила, ночей не спала, с отцом твоим на двух работах жилы рвала! А теперь мне в твоем доме на кухонном диване ютиться?
— Клав, ну правда, уступи маме спальню, — тихо попросил Костя, глядя в пол. — Нам какая разница, где спать? Матрас надуем насосом за пять минут. Не устраивай сцен при тете Зине, люди с дороги.
Клава посмотрела на мужа. У него дергалось веко, а в руках он все еще держал картонную коробку, из которой торчали пучки вялого укропа и пакет гречки по акции — гостинцы от воронежской родни. Спорить сейчас значило устроить базар на весь вечер, где ее задавят криком три глотки, а четвертая будет молчать и смотреть в пол.
— Хорошо, — сказала Клава, снимая передник и бросая его на спинку стула. — Матрас в кладовке, надувай сам. Постельное белье в нижнем ящике. Ужин разогреете в микроволновке. Я к подруге в Дмитров, такси вызову. Машину оставляю, утром встретишь дядю Гену.
— Куда это на ночь глядя? — подозрительно прищурилась свекровь. — А завтрак кто готовить будет? Мужикам утром каша нужна молочная и оладьи, Гена приедет голодный с поезда!
— У вас тут три взрослые женщины на одной кухне, — сказала Клава, обувая кроссовки. — Уверена, с кашей справитесь.
Подруга Клавы, Лариса Георгиевна, работала юристом в агентстве недвижимости на Советской улице и славилась тем, что за двадцать лет практики ни разу не повысила голос даже на буйных дольщиков. Ей было пятьдесят два, она жила одна в двухкомнатной квартире, где на подоконниках под фиолетовыми фитолампами стояли фиалки в одинаковых белых горшках.
— Сразу скажу то, что тебе не понравится, — Лариса развернула к ней ноутбук с выпиской из ЕГРН. — Дом у вас в общей совместной собственности и в залоге у банка. Вселять кого-то можно только с согласия обоих. Костя согласен. Значит, выгнать их ты не можешь ни сама, ни через участкового. Полиция напишет «семейно-бытовой конфликт» и посоветует суд.
— В суд я не пойду, это полгода канители, а они меня за этот месяц сожрут вместе с фундаментом. — Клава сидела на высоком табурете у кухонного островка и крутила в пальцах ручку. — Мне надо, чтобы Костя сам увидел цифры. Они же там все за копейку удавятся, Ларис. Светка две квартиры в Липецке посуточно сдает, сама зимой фотографии показывала. А у дяди Гены в Саратове две точки с овощами на крытом рынке, и он к нам едет на три недели шашлыки есть.
— Тогда никаких бумаг с печатями. Просто цифры на стол: траты по чекам, график ипотеки. И предложи складчину. Отказаться от складчины при всех труднее, чем наорать на тебя на кухне.
Клава достала из сумки блокнот, куда еще днем переписала все траты из банковского приложения, и положила рядом с клавиатурой.
— А Светины квартиры можно найти? Хочу посмотреть, почем она их сдает, пока у нас фисташки доедает.
Лариса открыла сайт объявлений, выставила Липецк, посуточно. Светину однушку Клава узнала по третьей фотографии — по оранжевому дивану, который Света зимой называла «терракотовым». Вторую нашли по тому же номеру телефона. Две тысячи двести в сутки, у обеих стояла пометка «занято до 31 августа».
— Хороши «триста рублей на карте», — сказала Лариса.
Клава пролистала ниже, к похожим объявлениям, и остановилась.
— Увеличь вот это.
На фотографии была однокомнатная квартира с гэдээровской стенкой, ковром на стене и фарфоровой балериной на полке за стеклом. У балерины не было левой кисти.
— Ленинградский фарфоровый, шестидесятые годы, — сказала Клава. — Кисть отбили на поминках Костиной бабушки, когда сервант двигали. Раиса Степановна не дала ее выбросить. Я тогда еще хотела прицениться, да неудобно было.
Лариса открыла объявление полностью. «Сдается на длительный срок, 22 000 + счетчики. Предыдущие жильцы прожили 4 года, съехали в мае». Контактное лицо: Раиса.
— Костя ей прошлой зимой сорок тысяч на зубы переводил, — медленно сказала Клава. — Она говорила, что пустила туда племянницу за одну коммуналку. Он три недели в ночные смены оставался.
Лариса молча нажала «печать». Принтер в углу загудел, разогреваясь.
— Это первым не выкладывай, — сказала она. — Это если до тебя начнут докапываться. И я с тобой поеду. Посижу рядом, как подруга. При постороннем человеке кричат на полтона тише.
В субботу к часу дня во дворе дымил мангал. Дядя Гена — плотный краснолицый мужчина шестидесяти лет в майке-сетке и спортивных штанах с лампасами — сидел в садовом кресле Кости и командовал процессом. Рядом его жена, тетя Люба, раскладывала на столе помидоры и зелень из Клавиной теплицы.
— Костя, ты угли не так раздуваешь, мясо сухое будет! — поучал дядя Гена, отхлебывая квас из двухлитровой бутылки. — Эх, хорошо устроились, буржуи! Два этажа, сосны, воздух хоть ложкой ешь! Мы с Любой решили: чего нам в пыльном Саратове киснуть до августа? Поживем у вас недельки три, мне и до Москвы близко, к старому приятелю в Балашиху надо съездить по делам. А в августе, может, и дочка наша Аленка с зятем подъедет на недельку, у них как раз отпуск.
Костя, потный и красный от жара, растерянно махал картонкой над углями. Старый матрас ночью спустил через клапан, и к утру Костя проснулся на голом ламинате с затекшей шеей. В шесть его подняла мать: сначала на Павелецкий за дядей Геной, потом на рынок за бараниной. Баранину он взял на шесть тысяч с кредитной карты, потому что на дебетовой оставалось ровно на платеж по ипотеке.
— Дядь Ген, в августе у нас вообще-то работа, Клава из отпуска выходит, — робко заметил Костя, переворачивая шампуры. — И септик у нас на столько народу не рассчитан, вчера откачивать вызывали, три с половиной тысячи отдали.
— Ой, да чего там работать, вы же к вечеру приезжаете! — вмешалась Раиса Степановна, выходя с террасы с миской нарезанного лука. — Аленка девка аккуратная, сама за собой приберет. А про деньги ты, сынок, при гостях помолчи. Не позорь мать! Дядя Гена тебе на свадьбу знаешь сколько отстегнул?
— Десять тысяч, мам, ты мне вчера три раза сказала.
— Вот именно! А тогда доллар сколько стоил? То-то же! Семья должна держаться кучей. Сегодня вы родню приняли, завтра вам кто-нибудь поможет.
В этот момент калитка открылась, и во двор вошла Клава. На ней был серый брючный костюм, в котором она обычно ездила на ревизии в головной офис. Следом шла Лариса Георгиевна с прозрачным файлом в руке.
— О, явилась хозяйка медной горы! — громко поприветствовал ее дядя Гена. — Здравствуй, племянница! Давай бегом переодевайся да к столу, а то мужики тут с голоду пухнут, а бабы твои не знают, где у тебя соус гранатовый!
— Здравствуйте, Геннадий Борисович. Здравствуйте, тетя Люба. — Клава подошла к большому деревянному столу под навесом. — Это Лариса Георгиевна, моя подруга, посидит с нами. Костя, иди сюда, это тебя тоже касается.
Света, которая сидела на качелях и красила ногти малиновым лаком, вытянула шею. Тетя Зина вышла на крыльцо. Раиса Степановна поставила миску с луком на стол.
Клава положила на клеенку с ромашками два листа. На первом от руки, столбиком, были выписаны чеки. На втором была распечатка графика платежей из банка.
— Я коротко, — сказала она. — Со вторника на продукты ушло тридцать две тысячи. Вчера септик — три с половиной. Сегодня баранина — шесть. Итого сорок одна с половиной, и все с Костиной кредитки. Ипотека у нас семьдесят четыре тысячи в месяц, списание двадцать пятого. В доме сейчас десять человек, восемь из них гости, и дядя Гена говорит — на три недели.
— Ты к чему это? — нахмурилась Раиса Степановна.
— К тому, что дальше так: продукты покупаем вскладчину. По тысяче двести в день с каждого взрослого гостя, детей не считаю. Спальня наша, гостевая Светина, диван ваш с тетей Зиной.
За забором у соседей жужжала газонокосилка, и было слышно, как она застревает в высокой траве. Дядя Гена опустил бутылку с квасом на траву.
— Это я, значит, за три недели… — он пошевелил губами.
— С тетей Любой пятьдесят тысяч четыреста, — подсказала Клава.
— Ты чего несешь, девка? — пробасил дядя Гена. — Родным людям счет выставлять? Костя, у тебя баба часом не перегрелась?
Костя стоял у мангала со щипцами в руке и смотрел то на жену, то на листы.
— Клав, ты чего удумала? — пробормотал он.
— Я посчитала. — Клава повернулась к свекрови. — Раиса Степановна вчера напомнила про грузди и про свадебные десять тысяч. Я и это посчитала. Грузди — рублей восемьсот за две банки, это в Светину пользу. А дядя Гена с тетей Любой на банкете съели на семь тысяч, место было по три с половиной. Так что три тысячи в вашу пользу, Геннадий Борисович. На полшашлыка хватает.
— Клав, — тихо сказал Костя. — Ты им грузди посчитала. И свадьбу.
Клава хотела ответить и не ответила. Взяла со стола солонку, повертела, поставила обратно.
— Про грузди — лишнее, — сказала она наконец. — Про сорок одну тысячу — нет.
Костя положил щипцы на край мангала, вытер лоб тыльной стороной ладони и оставил на коже серую полосу от сажи.
— Дядь Ген, — глухо сказал он. — А правда. Вы же на три недели. Может, хоть продукты вскладчину? У меня по кредитке сорок с лишним висит, а льготный период в конце месяца кончается.
Дядя Гена шумно втянул носом воздух и хлопнул себя по коленям.
— Ах вот как запели! Это я, значит, ехал за восемьсот верст к племяннику родному, вез гостинцы с Волги, а с меня тут за тарелку супа три шкуры драть собрались?!
Света вскочила с качелей, растопырив пальцы с непросохшим лаком.
— Вы чего, сдурели тут все?! Я у родного брата на даче живу! Мне с тремя детьми по тысяче двести в день платить?!
— За тебя одну, — сказала Клава. — Детей я не считаю. Это тридцать шесть тысяч за месяц. А у тебя две квартиры в Липецке заняты до тридцать первого августа по две двести в сутки. Это сто тридцать две тысячи в месяц, если без простоя.
Света открыла рот и закрыла.
— Да я тебя… — Раиса Степановна шагнула к столу. — Костя! Ты мужик в доме или тряпка половая?! Мать, сестру и дядю родного на счетчик ставят, как в привокзальной гостинице!
Тетя Зина на крыльце прижала к груди сумочку.
— А с меня сколько? Я полотенца почтой присылала в ноябре! Три штуки, ивановские!
— С вас ничего, Зинаида Кузьминична, — сказала Клава. — Вы у нас одну ночь. Я вас не считала.
— Нет уж! — Тетя Зина поджала губы. — Я с Раей приехала, с Раей и уеду. Чтобы мне потом в Воронеже не рассказывали, что я у крохоборов на халяву жила.
Раиса Степановна не стала смотреть ни на Зину, ни на невестку. Она подошла к сыну вплотную и глядела на него снизу вверх тяжелым, немигающим взглядом.
— Значит, вот как ты мать оценил, Константин? — тихо и раздельно спросила она. — А давай я тебе сейчас счет выставлю за восемнадцать лет, что тебя кормила, поила, обувала и в институт собирала? Сколько там с инфляцией набежит, а, юристка?
Лариса Георгиевна до этого сидела с краю и молчала.
— Нисколько, — ответила она ровно. — Содержать несовершеннолетних детей — обязанность родителей, назад это не взыскивают. А взрослый сын должен содержать мать, если она нетрудоспособна и нуждается, и решает это суд или соглашение. Вы получаете пенсию, Раиса Степановна, и вас здесь никто ни в какой счет не вписывал. Вы мать хозяина.
— Вот и молчи тогда! Пенсия у меня — слезы, я каждую копейку на лекарства считаю, мне сын на зубы последнее слал!
Клава достала из файла третий лист и положила его поверх графика платежей. Фотография с балериной без кисти вышла на принтере темновато, но узнать было можно.
Костя наклонился над столом и смотрел долго, с полминуты.
— Это бабушкина квартира, — сказал он. — Мам, это же бабушкина. «Двадцать две тысячи плюс счетчики. Предыдущие жильцы прожили четыре года».
— Мам, подожди, — Света подошла к столу и тоже уставилась в лист. — Ты же мне в апреле говорила, что квартиранты съехали, трубу прорвало и ты все в ремонт вложила, поэтому пацанам на лагерь добавить не можешь!
— А мне — что там племянница живет за одну коммуналку, — сказал Костя. — Жалко ее, в техникуме учится. И сорок тысяч на зубы я тебе прошлой зимой переводил. Я тогда три недели после смены в ночь оставался, линии щелочью мыл, руки все в цыпках были. Мы с Клавой диван на три месяца отложили.
Раиса Степановна выдернула лист у него из-под пальцев и скомкала.
— А ты теперь матери в карман заглядывать будешь?! — закричала она, переходя на визг. — Да если бы я вам всю правду докладывала, вы бы с меня последнюю рубашку сняли! Вон Света сама две квартиры сдает, гребет лопатой, а ко мне каждую неделю бегает прибедняться!
— Свет, — Костя повернулся к сестре. — Ты мне во вторник плакалась, что у тебя на карте триста рублей. Просила до конца июня у нас пожить.
— Ну и что! — огрызнулась Света, дуя на ногти. — Это на зиму! Ты знаешь, сколько брекеты стоят? А ты меньше жену слушай, сынок мамин!
Дядя Гена крякнул, подтянул спортивные штаны и толкнул локтем жену.
— Люба, собирай сумки. Тут родня сейчас друг другу волосы повыдергает за три рубля, а мы крайними останемся. И баранину со стола в контейнер ссыпь, не пропадать же добру.
— Баранину Костя на кредитку брал, Геннадий Борисович, — сказала Клава, вставая между ним и мангалом. — Она останется. Укроп из воронежской коробки — пожалуйста.
— Да подавитесь вы своей бараниной! — рявкнул дядя Гена и пнул пустое ведро у крыльца. — Костя, был ты нормальный пацан, а женился на ростовщице и сам крохобором стал! Чтоб я еще раз в это болото приехал — да ни в жизнь! Люба, где моя барсетка с документами?!
Сборы заняли двадцать пять минут. Такой скорости Клава не видела даже у клиентов, которые прибегали выкупать залог за пять минут до закрытия.
Первыми за ворота вышли дядя Гена с тетей Любой и тетя Зина. Лариса Георгиевна вызвала им со своего телефона минивэн до станции Дмитров и продиктовала номер машины. Дядя Гена калитку за собой прикрыл аккуратно, покосившись на камеру над крыльцом.
Света собирала своих троих пацанов с воплями, попутно переругиваясь с матерью через весь коридор второго этажа. Павлик, уходя, сунул в карман шорт последнюю горсть фисташек. Клава видела и ничего не сказала.
Когда второе такси, с золовкой, племянниками и Раисой Степановной, скрылось за поворотом, во дворе остались только треск углей и запах жареного мяса с кориандром.
Костя сидел на нижней ступеньке крыльца, положив локти на колени, и смотрел на четыре затоптанных кустика вереска у клумбы.
Клава проводила Ларису до калитки и перевела ей на карту пять тысяч за потраченную субботу — подруга отказывалась, но в денежных вопросах Клава любила точность. Потом вернулась к столу, собрала свои листы, сложила стопкой и прижала сверху солонкой. Скомканный лист с балериной лежал в траве. Она подняла его, разгладила ладонью и положила к остальным.
— Сорок тысяч на зубы, значит, — негромко произнес Костя, не поднимая головы. — Мать звонила, плакала, что жевать нечем, десны болят. А она все это время квартиру сдавала.
— И Светка твоя бедная-несчастная с двумя квартирами приехала к нам мои фисташки доедать, — сказала Клава, садясь на скамейку напротив. — Я тебе с самого вторника пыталась объяснить: на добреньких воду возят. Пока ты для них бесплатный извозчик и повар, ты хороший сын и брат. Попросил скинуться на еду — сразу стал кулаком и подкаблучником.
Костя помолчал.
— А грузди зря, — сказал он.
— Зря, — согласилась Клава. — Я уже сказала.
Он потер ладонями лицо и поднялся. Подошел к мангалу, потрогал пальцем край решетки, где доходили румяные куски баранины на косточке.
— Мясо сейчас пересохнет, снимать надо. Клав, а куда нам столько? Тут килограмма четыре, мы вдвоем за неделю не съедим.
— Часть в морозилку, потом с картошкой потушим, — ответила Клава, беря со стола большое эмалированное блюдо. — Свежего Ларисе в контейнер положим, ты ей вечером отвезешь. И соседу дяде Мише через забор тарелку передай, он нам на прошлой неделе триммер давал и денег не взял.
Костя кивнул, взял щипцы и начал перекладывать горячие, шкворчащие куски на блюдо.
— Кредитку с моих отпускных закроем, — сказала Клава. — Я их на шкаф в прихожую откладывала. Шкаф подождет.
— Сушилку я сам выпрямлю. Пассатижами, а в пазы эпоксидку, будет не хуже новой. И вереск твой завтра полью, у меня для хвойных удобрение с весны осталось. Корешки вроде живые, отойдет.
— Поливай, — согласилась Клава, ставя блюдо на середину пустого стола. — Только сначала матрас из гостиной убери в кладовку и постель в спальне перестели. Я на чужих простынях спать не буду, даже если на них твоя воронежская тетка всего одну ночь со спиной пролежала.
В кармане Костиных шорт зажужжал телефон. Он достал его, посмотрел на экран, где высветилось «Мама», и секунду держал палец над зеленой кнопкой. Потом нажал красную и положил телефон экраном вниз на край стола, рядом с миской нарезанного лука.
— Садись давай, — сказал он жене, двигая к ней тарелку с помидорами. — Пока не остыло.
— Мать одну бросаете? — свекровь тайком сдала наши билеты на отдых. А утром я собрала один чемодан — и не сказала зачем