У Ульяны в родительской квартире не было своей двери.
Хрущёвка в Кинешме, две смежные комнаты. Дальняя была материна, а через ближнюю, проходную, мать ходила к себе. В проходной, на разложенном диване, до двадцати семи лет спала Ульяна. Вдоль одной стены стоял сервант с хрусталём, а поперёк комнаты стояла карта. Не ковёр с оленями, а настоящая топографическая «километровка» Кинешемского района, склеенная из четырёх листов и наклеенная на большой лист ДВП. Ульяна сделала её ещё в девятом классе, когда всерьёз занималась спортивным ориентированием, ездила на соревнования и привозила оттуда грамоты и комариные укусы.
Карта упиралась одним краем в шкаф, а другим в подлокотник дивана, и получался закуток. Это и была вся её личная территория: диван, тумбочка и Кинешемский район.
— Уля, ну что ты опять отгородилась, как в окопе? — заглядывала через верх карты мать. — Будто от родной семьи прячешься.
— Я переодеваюсь, мам.
— Подумаешь! Я тебя рожала, всё видела.
И проходила к себе. Иначе в её комнату было не попасть, только через Ульянин окоп.
Брат Гоша был младше на четыре года, и с самого детства мама говорила о нём так, будто извинялась: «Гошенька у нас творческий».
Творческий Гоша к двадцати трём годам успел побыть курьером, диджеем на свадьбах, перекупщиком телефонов и «партнёром» в шиномонтаже. Партнёрство закончилось, когда второй партнёр сменил замок.
Жил Гоша то у матери, на кухонном диванчике, то у очередной девушки. В квартире у него были обязанности, причём такие, которых никто не видел, а потому проверить их было нельзя.
— Гоша сегодня очень устал, — сообщала мать, когда Ульяна в восьмом часу вечера приходила со смены. — Не шуми.
— А чем он устал?
— Думал.
Ульяна работала контролёром ОТК на текстильной фабрике. Смотрела ткань на просвет, искала брак, ставила штамп. Работа ей нравилась. В ней было то, чего не было дома: если пятно, значит, пятно, и никто не уговаривает считать его рисунком.
Зарплату она почти целиком отдавала матери, «в общий котёл». Котёл был устроен хитро: Ульяна туда только складывала, а доставал Гоша.
— Мам, я же в субботу давала на коммуналку.
— Ну давала. А у Гошеньки колесо пробило. Не пешком же ему.
— У него машина есть?
— Друга. Но колесо-то пробил он! Ему было бы стыдно не заплатить.
Стыд в их семье работал как общая банковская карта. Тратил один, а платили все.
Первый раз Гоша занял у Ульяны двадцать тысяч в прошлом году, в апреле. Пришёл на кухню, сел и вздохнул, как вздыхают люди, которым предстоит сообщить диагноз.
— Уль, выручай. Мне на запчасть до зарезу.
— На какую запчасть?
— Ну на важную. Через месяц верну. Слово.
— Гоша, это у меня на зимнюю куртку отложено.
— Да верну я! Ты что, брату родному не веришь?
Мать стояла у плиты спиной, но спина у неё была очень красноречивая.
— Уля, — сказала спина, — между своими не считаются.
Ульяна отдала.
Через месяц Гоша приехал на чьей-то «Ниве», вытащил из багажника мешок картошки и поставил на табуретку три литровые банки лечо.
— Вот! Как обещал!
— Это что?
— Двадцать тысяч. Ну то есть считай, натурой. Картошка своя, лечо домашнее. Знаешь, сколько сейчас такое на рынке стоит?
— Гош, лечо мама варила. В августе. Я сама перцы чистила. Вот на этой банке крышка с вмятиной, я её молотком подбивала, когда закатка заела.
Гоша посмотрел на крышку, потом на сестру и обиделся, как умеют обижаться только честные люди:
— Так оно же у мамы стояло, а теперь у тебя! Значит, я тебе отдал.
— Гоша, оно стояло на нашем балконе. Я на него каждое утро смотрю, когда бельё вешаю.
— Ульяна! — вышла из комнаты мать. — Ну что ты за человек? Брат к тебе с подарками, а ты копейки считаешь. Стыдно должно быть.
Картошку, кстати, Гоша взял у тёти Вали, маминой сестры, прошлогоднюю, из погреба. И как-то так вышло, что тётя Валя потом месяц не здоровалась с Ульяной: ей сказали, что картошка ушла Уле «в счёт долга».
Ульяна тогда ничего не сказала. Вечером легла в своём закутке и посмотрела на карту. Карта была старая, советская, на ней ещё значились деревни, от которых сейчас остались одни названия. Около Решмы она когда-то обвела карандашом контрольный пункт, возле которого заблудилась и проревела полчаса, а потом вышла по компасу.
Компас «Москва», жидкостный, подарок отца, так и лежал у неё в тумбочке. Отец ушёл от них, когда Гоше было пять. Уходя, он сказал Ульяне фразу, которую мать потом все эти годы называла «подлой»:
— Уля, если в лесу потеряешься, не мечись. Встань, найди север и иди, куда решила.
Что деньги надо держать отдельно, Ульяна, понятно, сообразила не сразу. Сначала была копилка, свинья с прорезью. Свинью нашёл Гоша. Потом был конверт в книге «Анжелика — маркиза ангелов»: мать её всё равно не читала. Конверт нашла мать, которая именно тогда решила эту книгу перечитать. Потом была карта в другом банке, но про неё догадались по смс. Телефон Ульяна на ночь клала на тумбочку, а тумбочка стояла у прохода.
Тогда Ульяна сделала то, до чего додумывается только человек, у которого вместо двери лист ДВП и Кинешемский район. Она аккуратно отклеила нижний край карты и устроила между бумагой и плитой плоский тайник из файлов, скотча и упорства.
Деньги теперь хранились примерно в районе Наволок. Туда никто не заглядывал. Карту в семье считали «Улиной блажью» и трогать её брезговали, как чужую зубную щётку.
За три года за Наволоками набралось двести восемьдесят тысяч. Ульяна откладывала понемногу: с премий, с подработки (вечерами подшивала соседкам шторы) и с того, что не купила себе куртку, потому что двадцать тысяч превратились в лечо.
Она и сама не знала, на что копит. Просто так было легче дышать.
Тот вечер был в середине марта. Ульяну отпустили с фабрики пораньше: в цеху отключили свет. В квартире было тихо. Кроссовки она по привычке убрала в шкаф, чтобы Гоша не спотыкался и не ворчал. Лампу включать не стала, легла в закутке не раздеваясь: болела голова.
Минут через двадцать хлопнула входная дверь. Пришёл Гоша, и не один, а с матерью: они встретились в магазине. Прошли из коридора прямо на кухню. Стенка между кухней и Ульяниной комнатой в хрущёвке была такая, что слышно было даже, как в холодильнике гудит мотор.
Зашуршали пакеты.
— Мам, ну я же тебе говорю, это верняк. — Голос у Гоши был тот, каким он говорил с девушками и с мамой. — «Газель», грузовая. Серёга продаёт за миллион двести. Не новая, но на ходу. Я на ней в месяц сто пятьдесят буду поднимать на одних переездах!
— Гоша, ну откуда у нас миллион двести?
— Да не надо «у нас»! Кредит. Мне не дадут, у меня там… ну, ты знаешь.
— Знаю, — вздохнула мать. — Эти твои микрозаймы. До сих пор звонят.
— Вот. А Ульке дадут. У неё история как у первоклассницы. Ни одной просрочки, официальная зарплата, стаж на фабрике. Я узнавал, тысяч шестьсот ей спокойно одобрят. А остальное под залог.
— Под какой залог?
— Ну мам. Квартира. У неё же треть, у тебя треть и у меня. Договоримся.
Ульяна лежала и смотрела в темноту. Где-то над ней в темноте были Решма, и Наволоки, и обведённый карандашом контрольный пункт.
— Ой, Гоша, — сказала мать после паузы, и Ульяна на секунду успела поверить. — Она же упрётся. Ты её знаешь, она мне из-за двадцати тысяч месяц нервы мотала.
— Мам, ну упрётся, и что? Куда она пойдёт? Ей двадцать семь, ни мужа, ни угла. Поворчит и подпишет. Ты ей скажи, как ты умеешь. Что семью позорит, что я из-за неё пропаду.
— Скажу, конечно. — Мать, похоже, уже резала колбасу: слышно было, как нож стучит по доске. — Подмахнёт, не переломится. Своим-то.
— А платить кто будет?
— Ну как кто? С «Газели» будешь платить. А если не пойдёт, так Уля всё равно работает, не пропадём. Своим не считаются.
И засмеялись. Над чем-то другим, над колбасой или над Серёгой с его «Газелью». Но смеялись так легко, что Ульяне стало страшнее, чем от самих слов. О ней даже не спорили. Её посчитали. Как мешок картошки. Как три банки лечо.
Она потом много раз пересказывала себе этот вечер и всё ждала, когда же в воспоминании наступит момент, где она плачет. Его не было.
Она лежала в темноте, а в голове было удивительно чисто, как в цеху, когда отключают станки. Вот пятно. Пятно есть пятно, и никто не уговорит её считать его рисунком.
Она достала телефон, убавила яркость до минимума и укрылась одеялом с головой, как в детстве, когда читала с фонариком.
Про самозапрет на кредиты Ульяна услышала на прошлой неделе. В столовой бухгалтер Любовь Андреевна рассказывала, что с первого марта его можно поставить через «Госуслуги», и она уже поставила себе и мужу, «а то мало ли, кругом мошенники». Тогда Ульяна пропустила это мимо ушей. Мошенники казались ей людьми из телевизора, с чужими голосами и фальшивыми номерами.
А они, оказывается, режут колбасу на соседней кухне.
На «Госуслугах» всё нашлось быстро: поиск, «самозапрет», две галочки, на банки и на микрофинансовые организации, «подтвердить». На всё ушло минуты четыре. Ульяна потом специально посмотрела время в истории.
Потом она поискала ещё и нашла вторую вещь. Можно подать в Росреестр заявление, чтобы без её личного участия с её долей ничего не регистрировали: ни продажу, ни залог, ни сделку по доверенности. Это оказалось не сложнее: ещё одна форма, ещё одно «подтвердить». Сайт вежливо сообщил, что запись внесут в течение пяти рабочих дней.
Пока она нажимала кнопки, на кухне Гоша рассказывал, что сделает на «Газели» надпись «Грузоперевозки Георгий» золотыми буквами. Мать сказала, что золотые буквы — это пошло, лучше синие. Спорили минут десять.
За эти десять минут Ульяна перестала быть ресурсом.
Самое трудное было не сделать ничего лишнего.
Не выйти на кухню. Не сказать: «Я всё слышала». Не устроить ту сцену, которую мать умела выигрывать с закрытыми глазами: через пять минут виноватой оказываешься ты, потому что подслушивала, неблагодарная и родному брату жалеешь.
Ульяна дождалась, пока на кухне заработает телевизор, громко скрипнула диваном и вышла.
— Ой! — подскочила мать. — Ты дома? А чего не сказала?
— Голова болела. Спала.
— А-а. — Мать с Гошей переглянулись. Этот взгляд Ульяна запомнила на всю жизнь: так проверяют, закрыт ли кран. — Ну поешь, там колбаса.
— Не хочу. Мам, я завтра еду в Иваново на курсы повышения квалификации. От фабрики. Дня на три.
— Какие ещё курсы?
— По контролю качества.
Мать пожала плечами. Ей было всё равно, лишь бы не мешали.
— Ну езжай. Только к выходным будь дома, нам с тобой поговорить надо. С Гошей вот, по делу.
— Хорошо, — сказала Ульяна. — Поговорим.
Ни на какие курсы она, конечно, не собиралась.
Утром, когда Гоша спал на своём диванчике, а мать ушла на рынок, Ульяна сняла карту.
ДВП было тяжёлое и неудобное. Она положила его на диван, отклеила край и достала из-под Наволок двести восемьдесят тысяч. Денег оказалось меньше, чем она думала, и одновременно больше, чем у неё когда-либо было.
Потом паспорт, свидетельство о рождении, аттестат, диплом колледжа, СНИЛС, полис, выписка из ЕГРН на долю в квартире. Компас «Москва» из тумбочки. Две пары джинсов, свитер, бельё, зарядка. Всё влезло в спортивную сумку, с которой она когда-то ездила на соревнования. На боку ещё оставалась надпись маркером: «КОЧЕТКОВА У., юниорки».
Карту она прислонила к стене, но вешать обратно не стала. Пусть стоит. Пусть мать, проходя к себе, впервые увидит, что за ней пусто.
Начальнице смены Ульяна позвонила с автовокзала:
— Тамара Николаевна, я увольняюсь. По собственному. Можно я возьму оставшийся отпуск с последующим увольнением? У меня тридцать дней накопилось. Заявление пришлю заказным.
— Кочеткова, ты что, замуж собралась?
— Почти. Переезжаю.
— Ну и правильно, — неожиданно сказала Тамара Николаевна. — Я ж видела, как ты на обед с одним хлебом ходишь при зарплате. Езжай. Только напиши согласие, чтобы трудовую тебе почтой выслали, а то так и будет у нас в сейфе лежать.
Сообщение матери Ульяна писала долго, минут двадцать. Сначала написала целую страницу: и про лечо, и про куртку, и про «подмахнёт, не переломится». Перечитала и стёрла.
Отправила вот что: «Мама, я уехала жить отдельно. Со мной всё хорошо. Кредитов и сделок от моего имени не будет, это оформлено официально. Не ищите меня».
Потом заблокировала мать, Гошу, тётю Валю и двоюродную сестру Карину, которая разносила новости по Кинешме быстрее любого местного паблика. Подумав, заблокировала и Серёгу с «Газелью»: его номер у неё откуда-то был.
Автобус на Ярославль уходил в 10:40. Ульяна села у окна, положила сумку на колени и подумала, что надо бы, наверное, заплакать. Опять не получилось.
В Ярославле её обманули в первый же день, зато красиво, по-взрослому.
Комнату она нашла на «Авито»: «Сдаю комнату девушке, недорого, у Волги». Хозяйка по телефону была ласковая и попросила перевести предоплату за неделю, «а то желающих много». Ульяна перевела семь тысяч. Приехала по адресу, а там шиномонтаж. Будто сама вселенная ей подмигнула.
Она стояла с сумкой у ворот, когда из подошедшей маршрутки высунулась женщина лет пятидесяти пяти, в пуховой жилетке и с короткой седой стрижкой:
— Девушка! Вы тут уже минут сорок стоите. Я второй круг проезжаю. Вам плохо?
— Мне комнату сдали. Вот, — Ульяна показала на шиномонтаж.
Женщина посмотрела на шиномонтаж, на сумку с надписью «юниорки», на Ульяну.
— Понятно. Садись. До конечной двадцать минут, у меня там пересменка.
— У меня денег…
— Садись, говорю. Я Фаина. Потом расскажешь. А не захочешь, так и не рассказывай.
Фаина Рашидовна двадцать лет водила маршрутку номер сорок четыре. Жила одна в двухкомнатной квартире на Липовой Горе. Сын работал вахтой на Ямале: «Звонит, когда связь есть, а связь там редко». Его комната стояла пустая, с моделями самолётов на шкафу.
— Живи, — сказала Фаина, открыв дверь в эту комнату. — Самолёты не трогай, Тимур их с шестого класса клеил, он меня убьёт. Остальное твоё.
— Фаина Рашидовна, я заплачу. Вы скажите сколько.
— Найдёшь работу, тогда и скажу. Чего сейчас торговаться.
Ульяна вошла в комнату и обернулась. Дверь была обычная, крашеная, с латунной ручкой и защёлкой.
— А она закрывается? — глупо спросила Ульяна.
Фаина посмотрела на неё долгим взглядом, каким смотрят, когда понимают больше, чем им сказали.
— Закрывается. Изнутри. Ключа снаружи у меня нету.
И ушла на кухню ставить чайник, гремя погромче, чтобы было слышно, что она далеко.
Ульяна закрыла защёлку и села на кровать Тимура под самолётами. Вот тут её и накрыло. Ревела, наверное, час, в подушку, чтобы Фаина не слышала. Фаина, конечно, слышала, но чайник у неё всё никак не закипал: она его то ставила, то снимала.
На следующий день Ульяна первым делом пошла в банк, открыла счёт и положила туда всё, что привезла из-под Наволок. Сто с лишним тысяч ей там же, на месте, предложили «выгодно вложить». Она вежливо отказалась.
Работу Ульяна искала три недели и из-за компаса чуть не нашла не ту.
Сначала её взяли кладовщицей на склад стройматериалов, но через два дня выяснилось, что кладовщица должна «немножко подписывать накладные за начальника, он часто в отъезде». Ульяна вспомнила кухню, колбасу и «подмахнёт» и ушла в тот же день, даже не забрав пропуск.
— Правильно, — сказала Фаина вечером. — Кто начинает с «немножко подписывать», тот потом немножко сидит.
Потом в маршрутке, где Ульяна теперь иногда каталась просто так, чтобы не сидеть одной в квартире, двое мужчин в оранжевых жилетах ругались из-за какой-то съёмки участка. Один всё повторял, что «помощник опять уволился, а нам к пятнице сорок точек сдавать».
Ульяна сидела позади и, сама не зная почему, сказала:
— Извините. А помощник вам нужен для чего?
Один из них обернулся, пожилой, с бородой, в очках.
— Рейку держать. По полю ходить. В грязи. За сорок пять тысяч.
— Я умею ходить по полю. Я ориентированием занималась. Кандидат в мастера.
Она полезла в карман и достала отцовский компас, будто это был диплом.
Бородатый взял его, повертел, посмотрел на жидкость, на шкалу, на затёртую надпись «Москва».
— Ты гляди, — сказал он напарнику. — Живой ещё. Я с таким в восемьдесят шестом на изысканиях бегал. Ну-ка, где у нас север?
Ульяна, не глядя на компас, показала в окно маршрутки.
— Север там. Мы сейчас едем на юго-восток. Вон тот шпиль по азимуту градусов сорок.
— Владимир Палыч, — сказал напарник, — она нам тут бесплатно лекцию читает.
— В понедельник, в восемь, — сказал Владимир Палыч и вернул компас. — Сапоги свои.
Так у Ульяны появилась работа, на которой она с утра до вечера держала рейку, лазила по оврагам, мёрзла на ветру и была совершенно бесстыдно счастлива.
Владимир Палыч оказался кадастровым инженером с тридцатилетним стажем. Языком он зря не болтал, говорил только по делу.
— Межа, Кочеткова, — объяснял он, щурясь в тахеометр, — это где кончается одно и начинается другое. Все соседские войны оттого, что межа не оформлена. Одни считают, что забор там, где им удобно. Другие — что там, где им бабушка говорила. А правда там, где точка в реестре. Всё остальное — лечо.
Ульяна чуть не уронила рейку.
— Что вы сказали?
— Лечо, говорю. Каша. А что?
— Ничего. Так, своё вспомнила.
Через три месяца Владимир Палыч сказал, что держать рейку она будет до пенсии, если не пойдёт учиться.
— Чтоб самой подписывать межевые планы, нужно профильное высшее, два года помощником и экзамен. Помощником я тебя оформлю хоть завтра. А диплом за тебя никто не получит.
Летом Ульяна поступила на заочное отделение Ярославского аграрного университета, на землеустройство и кадастры. На первый год учёбы ушло почти всё, что оставалось на счёте. Последние деньги она потратила на первую в жизни зимнюю куртку. Купила и полчаса простояла в ней в примерочной, будто ей там выдали документ.
Фаина посмотрела на куртку и одобрила:
— Хорошая. Не в долг?
— Не в долг.
— Ну так носи.
Мать, конечно, её искала. И Ульяна об этом узнала, хотя ни с кем из Кинешмы не общалась.
Осенью, по совету Владимира Палыча, она заказала через «Госуслуги» свою кредитную историю, «чтобы знать, что на тебе висит». В отчёте из бюро нашлись пять запросов: три от микрофинансовых организаций, два от банков. Все были в мае и июне, когда она уже держала рейку под Ярославлем.
Ульяна позвонила на горячую линию бюро. Спокойная женщина-оператор всё проверила и сказала:
— Заявки подавались онлайн по вашим паспортным данным. Кредиторы увидели самозапрет и отказали. Если это были не вы, напишите заявление в полицию и запрет не снимайте. Он для этого и существует.
Фотография её паспорта была у матери в телефоне ещё с тех пор, как Ульяна попросила её оформить субсидию на коммуналку.
Вечером Фаина нарезала ей хлеба и спросила:
— Ну? Опять родня?
— Пять раз пытались.
— А ты что?
— А ничего. Пять минут на «Госуслугах» против пяти заявок. По минуте на каждую.
Фаина засмеялась и подлила ей чаю:
— Вот за это я тебя и уважаю. Не за то, что ушла. Уходить много кто умеет. А вот уйти и бумажку за собой оставить…
К тому времени Ульяна уже съехала от Фаины. Владимир Палыч поднял ей зарплату до пятидесяти пяти тысяч, и она сняла студию на окраине, в Брагине, за двадцать. Договор аренды по всем правилам, временная регистрация, свой почтовый ящик с фамилией на бумажке. Свой адрес, который она могла назвать любому, и никто не мог в этот адрес войти без спроса.
Первым делом она с разрешения хозяйки поменяла личинку в замке. Мастер спросил:
— Что, бывший ключи не отдал?
— Нет, — сказала Ульяна. — Просто хочу, чтобы ключ был только у меня.
Фаина приехала на новоселье на своей маршрутке, после смены, прямо с конечной, и привезла в подарок один из Тимуровых самолётов.
— Он разрешил, я ему на вахту дозвонилась. Это «Ил-2», он его в седьмом классе клеил. Ты ж понимаешь, это как ордена передать.
Самолёт встал на полку. Рядом лёг компас.
Карты на стене не было. Ульяна много раз думала, не повесить ли новую, Ярославской области. И каждый раз решала, что не надо. Стены ей теперь были нужны для того, чтобы на них ничего не держалось.
А дверь была. Обыкновенная, металлическая, на двух петлях, с хорошим замком и вертушкой изнутри. Первую неделю Ульяна просыпалась ночью и проверяла вертушку. Это не страх, объясняла она себе, просто приятно. Как трогать языком новую пломбу.
Мать появилась в конце сентября, через полтора года, когда Ульяна уже почти перестала вздрагивать от звонков с незнакомых номеров.
Нашла её, как выяснилось, всё та же Карина. Во «ВКонтакте», в группе фирмы Владимира Палыча, выложили фотографии с выезда: Ульяна в оранжевом жилете, с рейкой, на фоне чьих-то яблонь. Подпись: «Наш помощник кадастрового инженера Ульяна Кочеткова, межевание в Тутаевском районе». От Кинешмы до Ярославля мать добиралась автобусом в 10:40.
Ульяна выходила из офиса и увидела её на скамейке у входа. Мать постарела. Сидела, прижимая к себе сумку на колёсиках, и выглядела не грозно, а неуверенно, как человек, который вышел не на той остановке.
— Уля…
— Здравствуй, мама.
Мать встала. Ульяна подумала, что сейчас будет «бессовестная», «бросила», «люди что скажут». Всё это она когда-то знала наизусть и могла бы договорить за мать с любого места.
Но мать сказала другое:
— Ты похудела.
— Я по полям хожу.
— По каким полям?
— По разным. Межую.
Мать не поняла, но кивнула. Помолчали.
— Пойдём посидим где-нибудь, — сказала Ульяна. — Тут кафе рядом.
Домой она мать не позвала. И даже не думала об этом. Это было не решение, а так получилось само собой, как само собой не кладёшь руку на горячую плиту.
В кафе мать долго размешивала сахар.
— У нас беда, Уля.
— С Гошей?
— С Гошей… — Мать вскинула глаза, будто проверяла, можно ли продолжать. — Он «Газель» всё-таки взял. Ну, не он… Серёга кредит на себя оформил, а Гоша ему расписку написал, что будет платить. А потом «Газель» разбили. Не он виноват, там другой ехал, но… В общем, долг. Серёга подал в суд по расписке. И микрозаймы эти…
— Сколько?
— Почти полтора миллиона, — шёпотом сказала мать. — Звонят и днём, и ночью. Под дверь приходили. Тётя Валя с ним не разговаривает, Карина тоже. Уля, я хотела квартиру продать, разменять на однушку и часть отдать. А нотариус сказал, что всю квартиру без твоего согласия не продашь. А в МФЦ сказали, что на твоей доле ещё и запрет стоит. Только лично.
— Стоит.
— Я не ругаюсь, — торопливо сказала мать. — Я не ругаться приехала. Я просить приехала, Уля. Ты же у нас умная. С работой. Может, поможешь? Хоть кредит возьмёшь, мы бы платили, Гоша бы платил…
Она осеклась на «Гоша бы платил». Видимо, сама услышала, как это звучит.
Ульяна смотрела на мать и ждала в себе той злости, которую столько раз представляла. Представляла по вечерам под Тимуровыми самолётами, как скажет всё: про лечо, про колбасу, про «подмахнёт». А злости не было. Как будто её всё это время носили, носили и затёрли, как надпись маркером на старой сумке.
— Мам, — сказала она. — Нет.
— Уля…
— Нет. Кредит брать не буду. Поручителем не буду. Самозапрет снимать не буду. И денег давать не буду, ни Гоше, ни тебе на Гошу.
Мать заморгала.
— А квартира?
— Квартиру продавать не надо. Это твоё жильё, тебе в нём жить. Если продать её и раздать Гошины долги, у тебя не останется ни квартиры, ни денег, а у Гоши через год будут новые долги.
— Так что же нам делать?
— Гоше нужно банкротство, — спокойно сказала Ульяна. — Через МФЦ, бесплатно, можно только если долгов не больше миллиона, а у него больше. Значит, через арбитражный суд, с финансовым управляющим. Это стоит денег, но это законно, и платить за это должен он сам. Пусть идёт к юристу по банкротству физлиц, первые консультации обычно бесплатные. Он взрослый человек, ему двадцать четыре.
— Он не пойдёт, — сказала мать. — Ты же его знаешь.
— Знаю. Поэтому и не я.
Мать долго молчала. Потом спросила тихо, совсем не своим голосом:
— Ты меня ненавидишь?
Ульяна честно подумала.
— Нет, мам. Правда нет. Я про вас просто не думаю. Ни про тебя, ни про Гошу. Живу, работаю, учусь, за квартиру плачу. Соседка по площадке собаку завела, так я про собаку больше думаю, чем про Кинешму.
Ульяна видела, что это ранит мать сильнее любой ненависти. Ненависть можно было бы принять за родственное чувство, за ниточку, за которую потом тянут. А тут не было никакой ниточки. Просто межа, внесённая в реестр.
— Я тебе вот привезла, — сказала мать, помолчав, и полезла в сумку на колёсиках. — Сама варила. Гоша перцы помогал чистить, ты не поверишь.
На стол встала литровая банка лечо. Крышка была ровная, без вмятины. Подбивать крышки молотком теперь было некому.
Ульяна посмотрела на банку и вдруг засмеялась. Не зло, а по-настоящему, до слёз, так что официантка у стойки обернулась.
— Ты чего? — испугалась мать.
— Ничего, мам. Спасибо. Я возьму.
Ульяна проводила мать на автовокзал. Купила ей билет на вечерний автобус до Кинешмы и пирожок с капустой в дорогу. Мать стояла у автобуса с сумкой на колёсиках и всё не уходила.
— Уля, а если я позвоню… ты возьмёшь?
— Номер я разблокирую, — сказала Ульяна. — Если позвонишь просто так, возьму. Если позвонишь про деньги, не возьму. Ты сразу поймёшь, какой это звонок, мам. Ты не глупая.
Мать кивнула. Потом вдруг сказала, глядя куда-то мимо:
— Отец твой тоже так говорил. Спокойно. Я всё думала: вот бы он орал, чтобы я могла его ненавидеть. А он не орал.
И быстро поднялась в автобус, пока Ульяна не успела ответить.
Через неделю Ульяне написала Карина. Её Ульяна тоже разблокировала: решила, что раз межа оформлена, бояться соседей незачем.
«Уль, привет! Тётя Нелли сказала, что вы виделись!!! Короче, тут новости. Гоша у тёти Вали занял пятнадцать тысяч, ещё до всей этой истории с „Газелью“. На днях отдал: мешок картошки и четыре банки лечо!!! Тётя Валя в шоке, говорит, картошка-то её, с её огорода, он сам у неё копать помогал. Мы тут всей роднёй хохочем. А ещё Гоша говорит, что пойдёт к юристу насчёт банкротства, тётя Нелли его заставила. Не знаю, дойдёт ли. Ты сама-то как?»
Ульяна прочитала и ответила одним словом: «Хорошо».
Это была правда. Самозапрет стоял у неё уже второй год и ни разу не подвёл. Пять минут под одеялом в темноте, пока за стенкой спорили о цвете букв на «Газели», вернулись к ней с процентами. Не деньгами, а чем-то, чему у неё не было названия.
Вечером она пришла домой, сняла куртку, ту самую, первую, не в долг, и повесила на крючок. Банка материного лечо стояла на полке рядом с Тимуровым «Ил-2» и отцовским компасом. Лечо было вкусное. Ульяна ела его понемногу, с хлебом, и каждый раз думала, что в этой семье, наверное, всегда будут возвращать долги банками. Просто теперь без неё.
Она подошла к двери и повернула вертушку. Один щелчок, второй.
Дверь была целая, на двух петлях, и закрывалась изнутри.
Выгоню вас из моей квартиры! — сказала свекровь