Марина держала сложенный вчетверо листок из банка и читала третью строчку сверху. Сумма кредита — 220 000. Платёж — 14 000. Срок — 24 месяца. Листок лежал в кармане Серёжиной куртки вместе с чеком из строительного, Марина полезла туда за ключами от подвала.
— Серёж. Иди сюда.
Он вышел в футболке, с зубной щёткой во рту, промычал что-то. Сходил в ванную, сплюнул, вернулся с полотенцем на плече.
— Что это?
— Это кредит.
— Я вижу, что кредит. На что?
— Матери баню поставить. Она с осени просит, ты же знаешь.
Марина положила листок на полку для обуви. Углом к углу.
— Сорок тысяч, — сказала она.
— Что сорок?
— Нам сорок тысяч оставалось добрать. Ксюше на брекеты. У нас лежит сто восемьдесят, я в марте пересчитывала.
— Так они и лежат. Марин, я же не из ваших взял, я кредит взял. Первый взнос бригаде — сто восемьдесят, они с материалом. Остальное на сруб доплатить.
— Платёж четырнадцать.
— Ну четырнадцать.
Она посчитала в голове, без бумажки. Двадцать лет в бухгалтерии районной поликлиники, тут думать не надо.
— У нас с тобой на двоих сто тридцать. Ипотека тридцать четыре, коммуналка девять, еда, Ксюше секция, зимой куртка. Свободных остаётся восемнадцать. Было. Теперь четыре.
— И что.
— То, что брекеты мы не переносим на осень. Мы их вообще не делаем. Два года минимум.
Серёжа снял полотенце с плеча, повесил на крючок.
— Ну и сделаете потом. Куда они денутся, зубы-то.
Ксюше в апреле исполнилось четырнадцать. На выпускном в четвёртом классе она ещё смеялась в объектив во весь рот, на том фото видно каждый зуб, и передние два уже тогда стояли домиком, один заезжал на другой. Ортодонт в центре на Гагарина посмотрел снимок и сказал: работы много, всё поправимо, но тянуть не надо — сейчас зубы идут легче и быстрее, чем пойдут в семнадцать.
Двести двадцать под ключ. Металлические, самые простые, с установкой и наблюдением на два года. Марина считала с октября: тысяча триста здесь, три оттуда, себе к зубному не пошла — у неё справа сверху дырка, она её полоскала и жевала слева.
А Ксюша с зимы перестала улыбаться на снимках. Сжимала губы в линию и смотрела в камеру, как в паспорт. Марина заметила в феврале, когда класс ездил в Кострому и девчонки скинули общие фотографии: девять человек в куртках, восемь хохочут, одна с закрытым ртом.
— Ксюш, ты чего такая?
— Нормально всё, мам.
— У тебя вид, будто тебя силой снимали.
— Мам. Я нормально.
Она вообще последний год говорила «я нормально» на всё. На «как в школе», на «ты поела», на «тебя Даша гулять не звала».
Валентина Петровна позвонила в среду. Марина как раз домывала кастрюлю.
— Мариночка, ты слышала? Мальчики уже стропила подняли! Я тебе, значит, докладываю: тридцать первого открываем. Всех зову. Банька — это же дело такое, это ж не абы что.
У свекрови была манера вставлять «значит» через каждую вторую фразу и объявлять свои решения как сводку с фронта. Докладываю. Ставлю в известность. Даю знать.
— Слышала, Валентина Петровна.
— А ты как-то без радости, я гляжу.
— Я на работе устала.
— Ну это бывает. Полотенце своё бери, у меня на всех не наберётся.
— Валентина Петровна, вы знаете, что Серёжа кредит взял?
Пауза была короткая. Такая, за которую человек успевает решить, как себя поставить.
— А как ты хотела, деточка. Баня из воздуха не появится.
— Мы на Ксюшины зубы копили.
— Ой, слушай. — Свекровь коротко засмеялась, будто ей анекдот рассказали. — Зубы — это баловство, вырастет — сама заработает и исправит. У меня, значит, все зубы кривые были, и ничего, замуж вышла, двоих родила. А в бане люди мыться будут. Понимаешь разницу? Мыться. Каждую неделю. Это вещь.
— Она улыбаться перестала.
— От зубов, что ли? Марина, вот от чего дети портятся — так это когда мать вечно недовольная ходит.
Тридцать первого мая было двадцать шесть градусов, и в электричке до Мамонтовки все ехали с сумками. Ксюша всю дорогу сидела в наушниках, Серёжа читал про мотоблоки.
Баня получилась хорошая, врать не надо. Сруб светлый, ещё пахнет свежим деревом, крылечко в две ступеньки. Валентина Петровна стояла возле неё в новом халате и принимала гостей, как принимают в загсе.
Собрались все: соседки Тамара Ивановна с Ниной, брат свекрови Толя с женой, золовка Люда с мужем Вовкой и двумя мальчишками.
— Прошу, прошу! Сейчас всё покажу.
В предбаннике пахло горячим, стояли две лавки под новыми покрывалами. На стене справа от двери висела фанерная табличка. Тёмная выжженная рамочка, буквы с завитушками.
«Баня Валентины Петровны. 2026 год»
Люда стояла рядом и ждала.
— Я жгла, — сказала она. — Три вечера. Аппарат у Вовки, у него по дереву.
— Красиво.
Марина смотрела на табличку и считала буквы. Фамилии не было. Ни Серёжиной, никакой. Валентина Петровна и год.
— Люд, а почему без фамилии?
— А зачем? — Люда удивилась искренне. — Все ж знают, чья баня.
Порядок объявили за столом, между картошкой и арбузом.
— Значит, так. Первыми мужчины — Толя, Вова, Серёжа. Потом я с Людой. Потом Тамара с Нинкой.
— А мы? — спросила Марина.
— А вы с Ксюшей в третью, с ними. После мужчин вода уже не такая горячая, зато не угоришь. Молодым сразу в пекло нельзя.
— Валентина Петровна. Ксюша не после всех. Ксюша со мной, во вторую.
— Так вторая — это я с Людой. Куда я вас впихну.
— Тогда мы первыми.
За столом стало тихо. Люда посмотрела на брата. Серёжа положил вилку.
— Марин, ну какая разница.
— Есть разница.
— Мужики с работы, Толя вообще с ночной приехал.
— Толя мне никто, — сказала Марина ровно. — Ксюша мне дочь.
Валентина Петровна отставила чашку и сложила руки на скатерти.
— Я, значит, слушаю тебя и не понимаю. Тебя в этот дом шестнадцать лет пускают. Кормят, поят, банки с огурцами сумками таскаешь. И ты мне за столом порядки устанавливаешь?
— Я один раз про дочь сказала.
— Дочь, дочь. — Свекровь подняла подбородок. — Дочь у тебя избалованная. Четырнадцать лет, а сидит в наушниках и «здрасьте» бабушке через губу. Вырастет — поймёт, кто ей что дал.
Ксюша встала.
— Я на улице подожду.
— Ксюш, сядь.
— Мам, я нормально. Правда.
Дверь стукнула. В открытую дверь видно было, как она села на нижнюю ступеньку крыльца, спиной ко всем, и надела наушники.
Марина вышла минут через десять. Ступенька была узкая, они еле влезли вдвоём.
— Домой хочешь?
— Мам, ты только не ругайся с ними, ладно? Мне вообще эти зубы не нужны.
— Ксюш.
— Правда не нужны. Я привыкла. Просто не фоткаюсь и всё.
Марина помолчала.
— Три года назад ты фоткалась.
— Ну три года назад мне и Даша ничего не говорила.
— Что Даша говорила?
— Мам. Ничего. Забудь.
— Что она говорила?
Ксюша поковыряла ногтем краску на перилах.
— Она не мне. Она мальчишкам. У нас Кирилл есть, он в меня, ну, короче, вроде как влюбился. А она ему при всех: ты её сначала улыбнуться попроси, а потом решай. И они ржали.
Марина досидела до конца, ничего не сказав. Потом встала, отряхнула сзади джинсы.
— Пойдём мыться.
— Мы же в третью.
— Мы в первую.
Она зашла в дом, взяла с лавки два полотенца — своё и Ксюшино — и пошла к бане мимо стола.
— Марина! Ты куда?
— Мыться.
— Мужики ещё не были!
— Значит, будут после.
Толя привстал, но жена дёрнула его за рукав. Серёжа догнал её у крыльца, поймал за локоть.
— Ты что делаешь? Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю. Иду с дочерью в баню, за которую мы двадцать четыре месяца платим по четырнадцать. Триста тридцать шесть тысяч, Серёжа. Дороже брекетов на сто шестнадцать.
— Не я один вложился, мать сорок дала со сбережений!
— Из двухсот шестидесяти. Замечательно. У неё фамилия на табличке, а у нас с тобой график платежей в кармане куртки.
Он отпустил локоть.
— Ты из-за фанерки, что ли?
— Я не из-за фанерки.
Мылись долго. Ксюша сначала сидела в предбаннике, стеснялась, потом залезла на полок и разболталась — про Кострому, про то, что физрук уволился, про Кирилла, что он вообще-то нормальный, просто дурак.
Марина слушала и поливала себе на плечи из ковша. Вода была горячая, первая, чистая.
На крыльце стояла Люда.
— Ну ты дала, конечно.
— Люд, отойди, я в тапках на мокрое.
Золовка отошла и пошла рядом.
— Мама плачет. Толя уехал. Ты в курсе, что ты людям праздник испортила?
Марина остановилась.
— Люд, скажи честно. Ты когда табличку жгла, тебе не пришло в голову хоть сына написать? Не мою фамилию, вашу. Серёжину.
Люда пожала плечами.
— А чего писать-то. Дом мамин, участок мамин. Она и хозяйка.
— Кредит на Серёже.
— Ну так это ж его мать.
Домой уехали в девять, на предпоследней электричке. Серёжа остался.
В понедельник Марина взяла отгул и поехала не на работу, а в тот центр на Гагарина. Ортодонта звали Игорь Валерьевич, ему было лет тридцать пять, и он ей сразу не понравился, потому что говорил быстро.
— Двести двадцать — это полный протокол под ключ. Есть рассрочка от клиники: первый взнос шестьдесят, дальше двадцать месяцев по восемь. Без процентов, договор напрямую с нами, банка нет. Единственное: при просрочке больше месяца приём приостанавливаем до оплаты, это в договоре отдельным пунктом.
— То есть сейчас нужно шестьдесят.
— Шестьдесят сейчас и восемь в месяц.
— А если я внесу сто восемьдесят?
— Тогда остаётся добрать сорок. Разбьём на пять платежей.
Марина посмотрела на расчёт.
— А если через год?
Игорь Валерьевич повернул к ней монитор.
— Смотрите. Вот этот, шестой снизу справа. Он уже наклонился и упирается. Через год мы, скорее всего, будем удалять один премоляр вместо того, чтобы раздвигать. Это плюс вмешательство, плюс время, плюс цена — у нас каждый январь пересмотр. Я не пугаю, я говорю как есть.
Она вышла, села на бордюр у аптеки и позвонила Серёже.
— Я плачу за брекеты. Сегодня.
— Ты с ума сошла? У нас платёж двадцатого!
— Двадцатого четырнадцать тысяч. Я его закрою со своей, у меня двадцать восьмого. Дальше ищи сам.
— Как «сам»? Мы семья!
— Мы семья. Поэтому я тебя предупреждаю, а не молчу.
Внесла в тот же день, в четыре. Подписала договор как законный представитель, вписала Ксюшу пациентом, взяла свой экземпляр, свернула вчетверо и положила в паспорт.
Ксюша сидела на кухне с учебником.
— Мам, ты почему не на работе была?
Марина положила перед ней бумажку.
— Четвёртого июня в шестнадцать двадцать. Снимут слепки. Через неделю поставят.
Ксюша прочитала. Потом ещё раз.
— А папа?
— Папа знает.
— Мам, а деньги откуда?
— Наши. Которые копили. Он на баню кредит взял, наши он не тронул. Не успел.
Ксюша держала бумажку двумя руками, как справку из поликлиники.
— А больно?
— Первую неделю будет тереть. Дадут воск. Потом привыкнешь.
— Ага.
Она пошла к себе, потом вернулась в дверях.
— Мам. А в них фотографироваться можно?
— Можно. Все фотографируются.
Серёжа приехал с дачи в четверг, поздно. Марина не спала.
— Мать в больницу увезли.
Она села.
— Что случилось?
— Давление. Люда говорит, двести на сто десять было. Забрали в Пушкино, под капельницей лежит.
— Из-за меня?
— Ну а из-за кого.
Марина принесла ему воды.
— В воскресенье она пять часов за столом просидела и в баню на жару бегала. Ей шестьдесят восемь. Давление у неё скачет с того года, как я первый раз в этот дом пришла.
— То есть ты ни при чём.
— Я при чём. Я ей праздник испортила. И я не жалею.
Он выпил, поставил стакан на табуретку.
— Деньги отдала?
— Отдала. Сто восемьдесят.
Серёжа сел на край кровати, спиной к ней.
— А мне теперь что делать?
— Платить. Двадцать четыре раза.
— Я четырнадцать один не вытяну.
— У тебя восемьдесят две. Ипотека тридцать четыре, остаётся сорок восемь. Четырнадцать из них — баня. Значит, еду теперь делим пополам, а не как раньше. Будет туго. Мы это переживём, если ты не будешь мне каждый вечер объяснять, кто у нас довёл твою мать до капельницы.
Он долго молчал.
— Я думал, она обрадуется. Она ж с осени ходила: вот бы баньку, я бы спину грела. Я думал, приеду — она такая: сынок.
— И что сказала?
— Сказала: значит, так, Серёжа, теперь надо навес и дорожку плиткой, а то грязь тащить будем.
Выписали её через шесть дней. Марина не поехала. Слепки Ксюше сняли четвёртого, брекеты поставили одиннадцатого июня, а двадцать пятого она уехала в лагерь под Звенигород, во вторую смену.
Звонила через день. Первую неделю жаловалась: тянет, есть больно, кашу приходится размазывать, ребята зовут железной. На восьмой день сказала, что кормят нормально и что её поставили отвечать за стенгазету.
Свекровь позвонила сама, в конце июня.
— Мариночка. Я не в укор, а по делу. Серёжа говорит, ты дочке зубы всё-таки сделала.
— Сделала.
— Ну и молодец, я всегда говорила: мать должна о ребёнке думать.
Марина держала телефон и молчала.
— А я вот чего звоню. Электрик просит одиннадцать тысяч, надо от дома отдельный кабель тянуть, а Серёжа говорит — нету, всё в платёж уходит. Ты бы с ним поговорила, а? Он тебя слушает.
— Одиннадцать тысяч не дам ни я, ни Серёжа.
— Так а кто?
— У вас есть Люда. И Вовка. И Тамара Ивановна, которая вторую субботу у вас парится.
— Так они ж не мои дети.
— Люда — ваша дочь.
— У Люды двое мальчишек, ты что.
— А у меня одна девочка. И у неё до декабря по восемь тысяч в месяц.
Свекровь помолчала. И потом сказала спокойно, тем самым голосом, которым докладывала:
— Ну гляди. Я тебе, значит, тогда тоже скажу, чтоб ты потом не бегала. Дом я в феврале на Люду оформила. И участок. Чтоб после меня не делили. У вас квартира есть, а Людка с мальчишками в двух комнатах.
— В феврале.
— В феврале, да. А что ты так замолчала-то? Баня же не улетит. Я в ней мыться буду, пока жива.
Серёжа не поверил. Поехал в субботу утром, вернулся в тот же день, к вечеру. Сел в коридоре на пуфик, не разуваясь.
— Люда бумаги показала. Дарение. Двенадцатое февраля.
Марина стояла в дверях кухни, с тряпкой в руке.
— Она знала, когда просила баню.
— Она говорит: ты же сын, тебе баня и так открыта. Говорит, я тебя не обманывала, ты меня и не спрашивал.
— А Люда что?
— Люда говорит: мама сама решила, я не лезла. — Он снял одну кроссовку, вторую не стал. — Марин. Я на кредит подписался за баню на сестриной земле.
— Да.
— И ты мне сейчас скажешь, что я осёл.
— Я тебе скажу, что двадцатого августа четырнадцать тысяч.
Люда написала в июле. Не позвонила, написала — видимо, чтобы не слышать.
«Марина, приезжай в субботу, мама зовёт. Сказала, будешь мыться во вторую, я не спорю. И ещё. Табличку я в дровяник перевесила. Не из-за тебя. Просто мама сказала, там смолой закапало».
Марина прочитала два раза и убрала телефон в сумку.
В субботу не поехали. Ксюша вернулась из лагеря загорелая, с облупленным носом и с грамотой за стенгазету, и в первый же день полдня просидела с Дашей на скамейке у подъезда — с той самой Дашей. Марина смотрела с балкона и ничего не спрашивала.
Вечером Ксюша поставила телефон на подставку, отошла к стене и стала фотографироваться. Один кадр, второй, пятый. Смотрела на экран, стирала, снимала снова.
— Мам, иди сюда.
— Куда?
— Ко мне встань. Тут свет нормальный.
Марина вытерла руки, встала рядом. Ксюша подняла телефон, вытянула руку.
— Улыбайся.
— У меня справа дырка.
— А у меня железо. Улыбайся, мам.
Сняли четыре кадра. На третьем Марина не успела и вышла с закрытым ртом, Ксюша его сразу удалила, не спрашивая.
— Этот Даше пошлю.
Уже из комнаты крикнула:
— Мам. А бабушку жалко всё равно.
— Жалко, — сказала Марина.
Она взяла с полки конверт из-под квитанций, вынула из паспорта договор, сверила дату следующего платежа. Двадцатое августа, восемь тысяч. Написала на конверте ручкой: «август — 8». Ниже: «сентябрь — 8». Дописала до декабря, поставила конверт под сахарницу.
Потом пошла в коридор к лагерной сумке — та так и стояла у двери, набитая, пахла костром и хлоркой. Марина вытаскивала футболки по одной, встряхивала и раскладывала на табуретку: что можно просто повесить — направо, что в машинку — налево.
С появлением квартиры и успешного бизнеса сразу нарисовались родственники