Я вынесла на лестничную площадку две спортивные сумки и коробку с гантелями. Ключи от квартиры – те, что я дала Денису два года назад, когда он ко мне переехал, – он уже снял со своей связки и оставил на кухонном столе.
– Это не ссора, – сказала я. – Я тебя выгоняю. Из своей квартиры, насовсем.
Он стоял в носках на холодном кафеле и держал телефон в опущенной руке.
– Лен, час ночи. У меня в восемь смена.
– Смена в восемь. Значит, успеешь.
На кухне за моей спиной горел свет и лежала открытая тетрадь. Из-за неё всё и кончилось.
Началось это в марте.
Пятнадцатого числа, в субботу, я поставила на стол сковороду с котлетами и кастрюлю с гречкой. Денис приподнял крышку, посмотрел и опустил обратно.
– Магазинные?
– Магазинные. По акции брала.
Он сел, достал телефон и стал листать. Через минуту я услышала, как он диктует адрес и номер подъезда.
– Роллы заказал, – сказал он и убрал телефон в карман. – Раз уж мы сегодня не ужинаем.
– Мы ужинаем. Вот гречка, вот котлеты.
– Лен, ну ты же понимаешь, о чём я.
Я понимала. Я в тот день с девяти утра сидела за макетом: комбинат заказал упаковку для замороженных блюд, и я третью неделю рисовала чужие пельмени и котлеты в панировке. Работаю я дома, за столом у окна, и платят мне за проект, а не за часы.
– Раньше ты в субботу могла утку сделать, – сказал он. – С яблоками. Четыре часа возилась и ещё пела.
– Могла.
Это была правда. В первый год я готовила так, будто мне за это медаль дадут. Завела клеёнчатую тетрадь, записывала туда рецепты и ставила рядом дату – когда сделала. Он приходил со смены, а дома пахло. Он говорил: «Вот это дом». И я гоняла его от плиты, когда он лез помогать: уйди, ты мне мешаешь, у меня тут всё по времени. Он же не силой меня к плите ставил – я сама её заняла и никого не пускала.
А потом у меня пошли проекты. Один, второй, третий, и я стала рисовать до одиннадцати вечера, а в семь вставать, чтобы сложить ему контейнер на смену. Контейнер я собирала каждый день, два года.
– Ден, я не перестала готовить, – сказала я. – Я перестала готовить сложное. Это разные вещи.
– Я и не жалуюсь, – ответил он. – Я просто говорю, как было.
Курьер позвонил в домофон. Денис ел роллы палочками, а я ела свои котлеты, и мы даже про работу поговорили – у них на объекте заказчик менял стеклопакеты третий раз.
Убирая со стола, я сказала:
– Давай так. Среда и суббота твои. Ужин в эти дни на тебе, я к плите не подхожу.
Он поднял голову.
– В смысле – мои?
– В прямом. Ты придумываешь, ты покупаешь, ты варишь.
– Мясо я пожарить могу, – сказал он не сразу. – Ладно, давай.
В среду он пришёл с пакетом сосисок и поставил его на стол.
– Свари, а? Я весь день в пене, руки не отмываются.
И я сварила. Своё же правило я сама и нарушила – в первую же среду.
В четверг, третьего апреля, он сообщил, что в субботу придут Рома с Юлей.
– Я им про твою утку рассказывал. Они уже слюни пускают.
– Ден, у меня сдача в понедельник. Семьдесят полос правок.
– Так ты же не весь день будешь сидеть.
– Утка – это четыре часа, – сказала я. – Плюс магазин.
– С утра поставь.
Я объяснила ещё раз: суббота у меня рабочая. Предложила заказать плов в кафе на Мира. Он поморщился.
– Я же обещал, что домашнее.
– Ты обещал. Не я.
– Ну ты чего, Лен. Сложно, что ли?
– Давай тогда вместе, – сказала я. – Ты чистишь, я делаю. Часа за два управимся.
– Я в этом не понимаю ничего, – ответил он. – Я тебе только напортачу.
На том и разошлись. Я до ночи сидела с макетом и всё-таки решила, что утку поставлю в субботу с утра.
В субботу он уехал в девять – у бригады была халтура на даче. Сказал, что вернётся к четырём и поможет накрыть. Вернулся к шести. А я в начале десятого увидела на почте новые фотографии от заказчика: всё, что я собрала за неделю, надо было разбирать заново. К двенадцати стало ясно, что утка не встанет в духовку никуда, и я просидела за правками до пяти.
В пять я закрыла ноутбук, дошла до кулинарного отдела и купила курицу на гриле, два салата и пирог. Дома переложила всё в свои тарелки: подавать в пластиковых лотках я не собиралась.
Рома с Юлей пришли в семь, с вином и коробкой конфет. Сели, налили. Денис оглядел стол, и я видела, как он ищет глазами.
– А утка где?
Он спросил это при них. Не на кухне, не потом – при них.
– Утки не будет, – сказала я. – Курицу пёк кулинарный отдел на Мира, салаты оттуда же. Я сегодня работала до пяти, у меня в понедельник сдача.
Стало тихо. Юля засмеялась первая.
– И правильно. Я вообще уже год ничего не пеку, только заказываю.
Рома посмотрел в свою тарелку и сказал, что курица отличная. Денис положил вилку, потом взял обратно. Ужин прошёл нормально, даже весело – Рома рассказывал, как у них на объекте прораб перепутал этажи.
– Лен, а ты кем работаешь-то? – спросила Юля.
– Да картинки она рисует, – ответил за меня Денис. – Сидит дома и двигает их туда-сюда.
Он сказал это весело, и Рома хмыкнул в стакан. Я пожала плечами и разлила чай.
Гости ушли в двенадцатом часу. Денис собирал бокалы и сказал, не глядя на меня:
– Могла бы не при Роме.
– А ты мог не обещать Роме мою утку.
– Я его два месяца звал. Мне перед ним теперь как?
– Скажешь, что я работала. Это правда.
– Я, между прочим, деньги в дом ношу.
– Носишь, – сказала я.
Тогда я ещё не проверяла, что он там носит. Я поставила бокалы в раковину и пошла спать, потому что в воскресенье надо было доделывать каталог.
Дальше апрель шёл по кругу: в среду он привозил шаурму, в субботу говорил, что устал. Один раз открыл холодильник, постоял и сказал, что еда в нём есть, а поесть нечего.
Квитанция за квартиру пришла в мае. С неё всё и вскрылось.
Двенадцатого мая, в понедельник, я вытащила из ящика конверт, села с телефоном и открыла приложение банка, чтобы заплатить.
Мы жили так: квартира моя, бабушкина, досталась мне по наследству, ипотеки нет. Мы договорились, что каждый кладёт в общий котёл по шесть тысяч – коммуналка, интернет, порошки, лампочки, всё бытовое. Продукты пополам, кто в магазине, тот и берёт. Он переводил мне первого числа, я платила по счетам.
Я открыла историю переводов и стала листать вверх. Май – ничего. Апрель – ничего. Март – ничего. Февраль – ничего.
Последний перевод от него был первого января. Шесть тысяч.
Значит, февраль, март, апрель и май. Четыре платежа он пропустил подряд, и я четыре месяца платила за квартиру одна и не заметила этого, потому что деньги списывались с моей карты автоматом, а я в это время сдавала два проекта.
Он пришёл в семь, вымыл руки, сел.
– Ден, ты мне в феврале переводил?
– Наверное, да.
– Не наверное. Последний раз – первого января, шесть тысяч. Дальше пусто.
Он взял хлеб, положил обратно.
– Так ты не напоминала.
– А раньше я напоминала?
Он помолчал.
– Нет.
– А продукты? Ты говорил, что покупаешь.
– Ну беру я. Хлеб, молоко, воду вот беру.
– А за месяц на сколько взял?
Он схватил свой телефон, открыл банк и развернул экран ко мне – доказывал, что не гуляет и не пропивает. Я стала читать вслух то, что там стояло за май. Заправка. Заправка. Шиномонтаж. Магазин автозапчастей. Кофе на трассе. Снова заправка.
– Хлеб я тут не вижу, – сказала я.
– Лен, я на машину коплю, – сказал он. – К августу закрою и всё верну. Я же не пропил.
– А сказать нельзя было?
– Ты бы начала считать.
Тут у него зазвонил телефон, и он ответил, поставив на громкую, потому что руки были заняты вилкой. Валентина Петровна спрашивала, приедет ли он в воскресенье.
– Приеду, мам.
– Утку поставлю. Лен, ты слышишь? Он к домашнему привык, ты его корми по-человечески. И на машину не дави, он копит, всю зиму копит.
– Слышу, Валентина Петровна, – сказала я. – Спасибо.
Он положил трубку и стал есть.
Вот это было хуже всего. Не то, что он не переводил. То, что его мать знала про машину с зимы, а я, с которой он жил, узнала это в мае, из-за квитанции.
Я при нём выписала на бумажку, что уходит за месяц: квартплата, свет, вода, интернет, вывоз мусора, порошок. Потом сфотографировала список и отправила ему в мессенджер, чтобы потом не было разговоров.
– Значит, так, – сказала я. – С первого июня переводишь шесть тысяч, как договаривались. И четыре месяца отдаёшь, хоть по частям, хоть до августа.
– Мы что, квартиранты теперь?
– Пока ты не платишь, ты и есть квартирант. Только бесплатный.
– Жёстко ты.
– Нормально. Я тебе не мать.
Он взял телефон и перевёл две тысячи. Сказал: «Пока так, остальное с аванса». Аванс был двадцатого, и двадцатого ничего не пришло. Я не напоминала – мне было интересно, вспомнит ли он сам. Не вспомнил.
Третьего июня, во вторник, я работала с восьми утра: комбинат перенёс печать, и вместо пятницы макет надо было отдать в четверг. К вечеру я перешла с ноутбуком на кухню, там прохладнее.
Денис пришёл в одиннадцатом часу. Начался сезон, они ставили кондиционеры и работали до темноты. Он открыл холодильник, достал контейнер с макаронами – тот самый, в котором я два года складывала ему еду на смену, – и разогрел.
Я не подняла головы. У меня на экране была этикетка, и я третий час не могла попасть в цвет.
– Ты вообще из-за стола сегодня вставала? – спросил он.
– Вставала. За водой.
Он поел, отодвинул контейнер и сказал:
– Лен, я не понимаю. Ты целыми днями дома. Я на объекте с восьми, я в семь встаю. Я прихожу – и мне не то что борща, мне картошки никто не сварит.
– Я работала.
– Это не работа, – сказал он. – Это ты в телефон смотришь и картинки двигаешь.
Я закрыла ноутбук.
– Повтори.
– Ну а как это назвать? Мать в твоём возрасте на смене стояла, двоих тянула и успевала. А ты дома, одна, и не успеваешь. Это лень, Лен. Лень – она привычка.
– Я плачу за эту квартиру одна с января, – сказала я. – Пока ты копишь.
– Опять деньги. Я тебе про другое.
И тут он встал, подошёл к полке над микроволновкой, снял оттуда клеёнчатую тетрадь и положил её передо мной, открытой.
Даты в ней были подчёркнуты. Все. Моим карандашом – тем, которым я размечаю макеты, он лежал у ноутбука.
– Я посчитал, – сказал он. – Двадцать три раза за два года. Это по разу в месяц выходит, Лен. Вот и вся твоя готовка.
Я смотрела на страницу. Там были даты и мой почерк: утка с яблоками, тесто на пельмени, суп с фрикадельками, как у его матери, только я делала на курином.
Он считал. Он сидел и считал даты в тетради, в которую я записывала, что мне нравится готовить.
– Когда ты это делал? – спросила я.
– В воскресенье. Ты работала, а я сел в комнате и посчитал. Я же не с потолка говорю, Лен, я по фактам.
– И карандаш мой взял.
– Ну а чем ещё. Он у тебя на столе лежал.
Я встала, ушла в комнату и вытащила из-под кровати его спортивную сумку.
– Ты чего? – он появился в дверях. – Ты что делаешь?
– Собираю тебя. Вторая сумка где, в кладовке?
– Из-за ужина, что ли?
– Из-за карандаша.
Он засмеялся, потом перестал. Я складывала футболки, рабочие штаны, зарядку, бритву. Он ходил за мной и говорил, что я истеричка, что взрослые люди так не поступают, что он не мальчик, чтобы его выставлять.
– Ты в моей квартире два года, – сказала я. – Платил до января. Считать ты умеешь – вот и посчитай, сколько ты мне должен за постой. Двадцать три раза ты посчитал быстро.
– Куда я в час ночи?
– К матери. Она тебе утку поставит. И ключи мои сними со связки, они тебе больше не понадобятся.
Он снял их со связки и бросил на стол, не глядя. Потом взял телефон и набрал мать при мне.
– Мам, я приеду сейчас, тут такое дело.
Я протянула руку, и он, сам не понимая зачем, отдал мне телефон.
– Валентина Петровна, это Лена. Забирайте его. Он у меня жил два года, пять месяцев не платил ничего и сегодня посчитал, сколько раз я ему готовила утку.
– Ты что, ночью человека на улицу? – сказала она. – Ему утром на работу!
– Значит, у вас и выспится, – ответила я.
Дальше было то, с чего я начала. Две сумки и коробка с гантелями на площадке, ключи от моей двери на кухонном столе. Он стоял в носках, потом обулся, взял сумки и пошёл вниз, не сказав ни слова.
Я закрыла дверь на оба замка и вернулась на кухню. Тетрадь всё так же лежала открытая. Я убрала её в ящик стола, вымыла его контейнер, поставила чайник и села доделывать этикетку. Цвет нашёлся минут за двадцать. Макет я отправила в среду вечером, на день раньше нового срока, – первый раз за два года.
А в субботу он позвонил в дверь с двумя пакетами.
Четырнадцатого июня, часов в пять, я открыла и увидела его на пороге. Из пакета торчал зелёный лук.
– Пустишь?
Я пустила.
Он выложил на стол курицу, картошку, сметану и коробку зефира – зефир я люблю, он это помнил. Снял рубашку, повесил на спинку стула и стал чистить картошку. Спросил, где противень.
Готовил он полтора часа. Курицу натёр чесноком, поставил в духовку и даже подтёр за собой стол. Мы почти не разговаривали.
Потом мы сели, и он взял телефон.
– Держи. Тут двадцать восемь тысяч.
Я посмотрела на экран. Перевод пришёл.
– Это февраль, март, апрель, май и июнь, – сказал он. – Пять раз по шесть. Две тысячи ты в мае получала, я их вычел.
– Получала.
– Ну вот. Я всё посчитал, я не жулик.
Он достал противень из духовки, поставил его на подставку, вымыл посуду, вытер руки о полотенце и сказал:
– Всё, Лен. Я всё понял. Давай как раньше: я деньги и машина, ты дом. Тетрадку новую заведи, я тебе её хоть завтра куплю.
Я сидела и смотрела на пустую разделочную доску.
– Ден, а почему ты с января перестал переводить? Только честно скажи.
Он помолчал, и вот тут я поняла, что зря надеялась.
– Ну а за что? – сказал он. – Квартира твоя, бабушкина, ипотеки нет, коммуналка тут копейки. Я думал, мы так и договорились: я по мужской части, ты по дому. Кран я чинил? Чинил. Полки вешал. Мать твою на дачу возил.
– Кто с кем договаривался?
– Ну так у всех, Лен. У родителей моих так было. Отца к плите вообще не подпускали.
– То есть ты не забыл. Ты решил.
– Я не решал, – сказал он. – Оно само так.
Он подумал и добавил, уже мягче:
– Давай я тебе буду платить, как раньше. Шесть, хочешь – восемь. А ты готовь. Нормально же: я деньги, ты еда. Мать говорит, ты меня к рукам прибрать хочешь, а я ей сказал, что ты просто устала.
– Мать говорит, – повторила я. – Это она тебе тетрадь посоветовала посчитать?
– Она сказала, что ты сама разберёшься, если тебе показать.
Мне показали. Я разобралась.
Я встала, открыла шкафчик под мойкой и достала чугунную утятницу. Утятницу подарила нам на новоселье Валентина Петровна и сказала тогда: «В такой Денису бабушка делала». Я поставила утятницу в пустой пакет. Сверху положила три контейнера, в которых он два года носил еду на объект.
– Забирай.
– Ты чего, я же приготовил, – он показал на стол. – Я же всё сделал, как ты хотела.
– Ты сделал один ужин и хочешь за него два года.
– Так а что тебе надо-то? – он повысил голос. – Скажи прямо, я сделаю!
– Мне надо, чтобы ты хоть раз спросил, ела ли я. Ты за два года ни разу не спросил. Ты спрашивал, что на ужин.
– Это одно и то же!
– Для тебя – да.
Он смотрел на противень. Курица остывала, и жир на ней уже застыл белым.
– Ты и того не заметил, как перестал переводить деньги, – сказала я. – Вот это между нами и было самое честное.
Он опустил голову и потёр лоб.
– Ну не бросают же людей из-за еды.
– Из-за еды не бросают. Я бросаю из-за того, что еда оказалась платой. Ты жил у меня и считал, что кормёжка входит в стоимость. И даже деньги перестал носить, потому что решил, что и так дорого.
– Я тебя люблю вообще-то.
– Ты любишь, чтобы дома пахло. Это разное.
Он взял пакет с утятницей и остановился в дверях.
– Деньги вернёшь?
– Нет. Это не подарок был. Это долг за квартиру.
– Взяла и выгнала, значит.
– Взяла и выгнала.
Он постоял ещё секунду и сказал:
– Ну и сиди со своими кастрюлями.
Дверь я на этот раз не запирала на оба замка. Просто закрыла.
Курица так и осталась на противне. Я убрала её в холодильник и доела на другой день, стоя у окна, и была она вкусная.
В феврале, через восемь месяцев, Света поднялась ко мне с пакетом мандаринов и села на кухне, где раньше сидеть было некогда. Она была на дне рождения у Ромы – Юля её позвала.
Денис живёт у матери, машину купил в сентябре. За столом он рассказал, что его выгнала баба, которой лень готовить. Про пять месяцев, которые я платила за квартиру одна, он не сказал.
– Рома промолчал, – сказала Света. – А Юля потом на кухне мне: «Я бы тоже выгнала». Но при всех не стала.
Мне он не звонил ни разу. Валентина Петровна в магазине смотрит мимо, будто мы не знакомы. Юля больше не пишет.
Тетрадь я не выбросила. Она лежит в ящике стола, и все даты в ней подчёркнуты карандашом.
Надо было вообще из-за ужинов ломать два года – или я на пустом месте всё развалила?
В воскресенье я поставила утку с яблоками. Четыре часа, всё как написано на той странице. Ела я одна, в час дня, из большой тарелки, и никто не спросил, что у нас на ужин.
Тебе бы меньше жевать, а не краситься — хмыкнула сестра. — А у меня с таким лицом муж дома, а у тебя с красотой, уже третий ушёл