— Вы бы у себя ели! Запах на всю квартиру, дышать нечем!
Галина Егоровна накрыла сковороду крышкой.
Половина двенадцатого, кухня в трёшке на Заречной. В дверях стояла сноха Инга — в плюшевом костюме цвета пудры, с телефоном в опущенной руке.
— Это яичница, Инга.
— Это ваша яичница! А Мирочка от жареного просыпается! Ребёнок в одиннадцать лёг!
Ребёнку шестнадцать, и легла она в три, Галина Егоровна слышала через стенку, как та смеялась в наушники. Но это к делу не относилось.
— Мама сегодня приезжает. К шести, — Инга открыла холодильник, посмотрела внутрь и закрыла. — Вещи свои соберите.
— Куда соберу?
— Ну не на улицу же! — сноха фыркнула. — В кухню. Раскладушку Слава достанет. Мама после санатория, ей неделю в тишине побыть надо.
Галина Егоровна вытерла руки полотенцем и повесила его обратно на крючок.
В большой комнате булькал фильтр. Сын стоял перед аквариумом с банкой корма и сыпал понемногу, будто там шла операция, а не кормёжка. Триста литров, четырнадцать рыб, сто сорок тысяч в рассрочку на два года. Стиральную машину в прошлом ноябре чинили хомутом за двести рублей.
— Слав, — позвала Инга. — Раскладушку с антресолей достанешь.
— Ага, — сказал сын аквариуму.
Галина Егоровна вернулась к себе. Комната восемь метров, окно во двор, кровать, стул, тумбочка. Тумбочки на месте не оказалось — она стояла в коридоре, под вешалкой, а сверху на ней лежала Ингина сумка. Коробку с лекарствами кто-то переставил на подоконник, к цветку.
Она молча взяла коробку и поставила на стул.
Двушку во Владимире продали в двадцать первом, в мае. Три девятьсот. Три шестьсот ушли сюда, в первоначальный, триста остались на жизнь — и кончились за полтора года. Квартира стоила девять восемьсот, остальное ипотека, платёж пятьдесят семь тысяч. Кто эти пятьдесят семь платит, в этом доме говорили часто. Кто внёс тридцать семь процентов цены — не говорили никогда.
В марте того же года они сидели у нотариуса на Большой Московской, втроём. Слава смотрел в окно и сказал: «Мам, ну это для порядка». Инга подписала не читая, вертя в пальцах ключи от машины, и попросила поскорее, потому что была записана.
Галина Егоровна тогда всё-таки взяла свой экземпляр и убрала в файл. Просто потому, что бумаги надо хранить.
Утром она была на консультации у юриста — полтора часа очереди в подвальчике рядом с поликлиникой, полторы тысячи за приём. Юрист, молодая, с пучком на затылке, посмотрела и сказала прямо: прописки нет, доли нет, права на жильё у вас никакого. А вот деньги вернуть можно.
К шести приехала Эмма Борисовна.
Она вошла первой, за ней Слава волок клетчатую сумку и пакет с яблоками. Мать Инги была в трикотажном костюме цвета фуксии и в часах на широком золочёном браслете — часы были ей велики и ездили по запястью, когда она поднимала руку.
— Инусик! — раскинула она руки в прихожей. — Ну и духотища у вас!
— Мам, я окно открыла.
— Открыла она. Сквозняка нет, вот и духотища. — Эмма Борисовна прошла на кухню, сняла с крючка полотенце и повесила на другой. — Тут будет висеть. У двери оно мокрое всегда.
Галина Егоровна поздоровалась. Ей кивнули.
Стол накрывали в семь. Шашлык из шеи, взятый на скидке в сетевом, лоток нарезки, взятой по акции, лимонад в двухлитровой бутылке. Дыню Галина Егоровна покупала утром сама, за триста сорок, и сама резала.
— Так, Славик, за хлебом сгоняй, — распорядилась Эмма Борисовна. — И лимонад ещё возьми, этот тёплый.
Сын взял ключи и ушёл с такой скоростью, будто его ждали в аэропорту.
Мирочка вышла к столу в наушниках, села, положила себе три ломтя дыни и уткнулась в экран. До голосового она сказала два слова: «нормально» и «не буду».
— Галина Егоровна, а вы сядьте с краю, — сказала Инга. — Мама у окна, ей продувает надо.
Она села с краю.
Разговор шёл поверх неё. Про санаторий, про грязи, про то, что в Клину помидоры дешевле, а тут за всё дерут. Про то, что Инга похудела и это ей идёт. Про то, что Славик хороший мальчик, только мягкий.
— Мягкий, — подтвердила Эмма Борисовна и повернулась к Галине Егоровне. — Вот вы его таким и вырастили. Одна ведь тянули?
— Одна.
— Оно и видно. Мужика в доме не было — вот и получился. — Она подцепила вилкой кусок карбонада. — Ну ничего. Одна как перст, ни мужа, ни угла своего, хорошо хоть Славик подобрал. Другие-то в интернат сдают, и не морщатся.
Галина Егоровна положила нож на край тарелки.
— Подобрал?
— А как ещё сказать? — Эмма Борисовна обвела глазами кухню. — Живёте на всём готовом, комната отдельная. Не каждая невестка потерпит.
— Не каждая, — согласилась Галина Егоровна и взяла нож обратно.
Мира на секунду подняла глаза от экрана и снова опустила.
Вернулся Слава с хлебом. Поставил лимонад, сел, налил себе, а потом встал и ушёл к аквариуму — там, по его словам, мутнело. У аквариума он простоял двадцать минут, и рыбы, надо отдать им должное, поддерживали беседу лучше, чем хозяин квартиры.
После десяти Инга принесла с балкона таз с бельём, свалила на стул и полезла за телефоном. Руки у неё были в дынном соке.
— Мир, включи, там голосовое. Люда пишет.
Дочь, не глядя, ткнула в экран.
Голос из динамика был бодрый, немного гулкий, с фоновым шумом улицы:
«Инг, ну всё, я сказала женщине — комната с балконом, восемнадцать в месяц, с первого августа. Она согласна, тётка спокойная, из Реутова, работает посменно. Только просит, чтоб вы бабушку пораньше вывезли, ей завозиться надо. Ты определись до пятницы, а то у меня вторая на очереди».
Голосовое доиграло до конца. Ставить на паузу никто не потянулся.
Эмма Борисовна аккуратно положила вилку. Слава из комнаты не вышел.
— Инга, — сказала Галина Егоровна, — какая комната с балконом?
Сноха вытерла руки о полотенце — то самое, перевешенное.
— Такая! — Голос у неё пошёл вверх. — Да, нашла! Уже нашла жильцов на вашу комнату! И что теперь?! Мы восемнадцать тысяч в месяц теряем, а вы там сидите с цветком!
— С августа.
— С августа! Вам Слава в Клину у мамы угол найдёт, мама не против, правда, мам?
Эмма Борисовна поджала губы.
— Я против неудобств не возражаю, но у меня одна комната.
— Ну на лето! — Инга уже не садилась. — Вы поймите, я не изверг какой-то! Но у нас ипотека! У нас ребёнок в одиннадцатый идёт, репетитор шесть тысяч в час! А вы яичницу жарите в двенадцать дня, как у себя во Владимире!
— Во Владимире, — повторила Галина Егоровна.
— Да что вы всё со своим Владимиром! Хрущёвка ваша по нынешним деньгам — комната в Балашихе, и та с соседями!
Галина Егоровна встала, вышла и вернулась через минуту.
В руках у неё был файл. Она положила его на клеёнку, между блюдом с нарезкой и лотком, и разгладила ладонью.
— Договор займа от двенадцатого марта двадцать первого года. Заёмщики — Кузнецов Вячеслав Сергеевич и Кузнецова Инга Львовна. Три миллиона шестьсот тысяч. Подписи обе, удостоверено нотариусом.
На кухне стало слышно фильтр в соседней комнате.
— Вот платёжное поручение, — она достала второй лист. — Двадцатое мая, перевод продавцу квартиры, назначение платежа прописано. Заёмные средства по договору от двенадцатого марта.
— Какой заём?! — Эмма Борисовна привстала. — Славик! Слава! Ты что подписывал?!
Из ванной раздался шум воды. Мужчина в доме перешёл в режим экономии заряда.
— Это же формальность была! — Инга схватила лист, посмотрела, положила. — Нам в банке сказали, что нужна бумага, откуда деньги! Мы для банка это делали!
— Для банка вы делали справку о доходах, — сказала Галина Егоровна. — А это договор. Заём беспроцентный, срок возврата — по требованию, тридцать дней с момента получения.
— Пять лет прошло! Срок давности вышел, я знаю, три года!
— Срок идёт с требования. Требование вы получите заказным. Я отправлю завтра, тут почта до восьми.
Инга засмеялась — коротко, некрасиво.
— И что вы сделаете? В суд подадите? На родного сына?
— На двоих. Долг общий, вы вместе подписывали. — Галина Егоровна говорила ровно, как читают показания счётчика. — Тридцать дней я жду. Потом пойдут проценты за просрочку, по ключевой ставке. Тоже посчитают, не я.
— Мам, — подала голос Мира, не поднимая головы. — Я голосовое слышала. Ты риелтору ещё в июне писала.
— Мира!
— Что «Мира». Ты писала.
Инга рванула руку к телефону — и задела стакан. Лимонад пошёл по клеёнке жёлтой полосой, прямо к бумагам.
Галина Егоровна подняла файл, встряхнула и убрала под мышку. Лужу вытирать не стала.
Вода в ванной всё ещё шла.
— Слава, — сказала она в коридор. — Я тебе экземпляр оставлю на тумбочке. Он и так твой, ты его подписывал.
Ответа не последовало.
Собирала она недолго. Сумка, коробка с лекарствами, зимнее пальто в чехле, три полотенца, фотография мужа в рамке. Швейную машинку решила забрать потом, тяжёлая.
Тоня, с которой двадцать лет в одной поликлинике, звонила ещё днём: у сестры в Железнодорожном освободилась комната, восемнадцать тысяч, метро автобусом двадцать минут, хозяйка тихая, кот. Галина Егоровна сказала тогда «я подумаю». Теперь написала: «Приеду завтра к десяти».
Эмма Борисовна стояла в дверях кухни и трогала свои часы на запястье.
— Ну знаете. Так родня не поступает.
— Не поступает, — согласилась Галина Егоровна и застегнула сумку.
Мира молча взяла коробку и понесла к лифту. У подъезда поставила её на скамейку и сказала:
— Ба, я тебе напишу.
— Напиши.
Через две недели Люся с шестого — они с Ингой в одном чате дома, там про домофон и про машины во дворе — сказала на почте, что Кузнецовы выставляли квартиру за одиннадцать двести. Постояло объявление девять дней и исчезло. Взяли потребительский, значит. Эмма Борисовна уехала в Клин на четвёртый день, раньше срока, и в чате написала, что у неё огурцы горят.
Слава звонил дважды. Первый раз сказал, что мама всё усложняет и что можно было по-человечески. Второй раз — что готов отдавать по сто тысяч в месяц, только пусть она заберёт заявление, потому что Инга не спит. Заявления никакого ещё не было, было только требование, но объяснять Галина Егоровна не стала. Сказала: «Сто тысяч — присылай на карту, назначение пиши: возврат займа». Аквариум они продали за шестьдесят из ста сорока, вместе с рыбами.
Мира приезжает по субботам, привозит мандарины в сетке и делает уроки за столом, потому что дома, по её словам, «орут».
Комната в Железнодорожном — двенадцать метров, окно на гаражи, кот заходит утром и садится на подоконник. В регистратуре взяли на полставки, тридцать одна тысяча плюс пенсия. Хозяйка сдала без задатка, под честное слово, и первой же неделей принесла настольную лампу — сказала, у неё лишняя.
Второе требование Галина Егоровна отнесла на почту в понедельник, до работы. Квитанцию убрала в паспорт.
Подарок с подвохом