— Ты бы холодильник поменяла! Гудит на всю кухню, перед людьми стыдно!
Инна поставила пакет с крупой на стол.
Кухня была Иннина. Холодильник тоже. Кричала двоюродная сестра Нелли — четвёртый месяц как перевезла свои баулы в трёшку на пятом этаже, в Электростали.
— Он с девятнадцатого года гудит, — сказала Инна.
— Вот именно! Люди приедут, а у нас техника воет.
— Люди — это кто?
— Славик в двенадцать. С Мариной.
Сказано было в спину, между делом, как про дождь.
Инна повернулась. На сестре был трикотажный костюм цвета фуксии, тот самый, в котором она и спала, и в магазин ходила. К груди с утра приколота брошь-стрекоза со стразами. Значит, гости и правда ждались.
— Ты им дальнюю комнату освободи, — продолжила Нелли. — Там окно во двор, а не на трассу.
— Дальняя — моя.
— Так ты же одна! Тебе много ли надо.
Одна Инна была одиннадцать лет. Муж тогда собрался за вечер, ключи оставил на тумбочке. Дочь в Питере, звонит по воскресеньям, приезжает на Новый год. Нелли овдовела позапрошлой осенью и полтора года прожила в Кимрах одна, пока в феврале не позвонила и не сказала: сестра, давай доживать вместе, вдвоём и коммуналка пополам, и помрёшь — заметят.
Инна тогда согласилась.
За перевозку она заплатила двенадцать тысяч, потому что у Нелли «всё было вложено». Грузчики занесли восемь баулов и швейную машинку. На следующее утро Нелли сказала, что обои в прихожей надо переклеить, они тоску нагоняют.
А через неделю выяснилось, что квартира ей не нравится.
— Ты ж говорила — комната светлая! — сказала она, стоя посреди светлой комнаты. — А трасса гудит с шести утра. У меня от гула давление.
— Трасса под кухней.
— А слышно везде!
Дальше пошли улучшения. В апреле Нелли потребовала переклеить прихожую — Инна ответила, что осенью. В мае — поменять смеситель, потому что этот кряхтит. Смеситель Инна поменяла: четыре тысячи двести, записано в тетрадь её рукой. В июне Нелли принесла из сетевого магазина рекламную газетку и положила рядом с Инниной чашкой. Холодильник, рассрочка на два года.
— Мне мой нравится, — сказала Инна.
— Тебе нравится, а людям стыдно!
Людей в квартире не было с марта.
Тогда же Нелли сделала Славику дубликат ключа. На всякий случай, вдруг мне плохо станет. Инна узнала об этом, когда племянник открыл дверь своим и вошёл, не позвонив.
— И чашки достань нормальные, не эти со сколом, — велела Нелли.
Инна открыла шкафчик. Её листового чая в жестянке осталось на палец. Рядом стояла мягкая пачка пакетиков за пятьдесят два рубля — Неллина, купленная в апреле по акции и с апреля же не начатая.
— И сыру нарежь, гости всё-таки. И икру открой, ту, что я принесла.
Икру принесла Марина в мае. Нелли за четыре месяца принесла из магазина трижды: соль, пачку пакетиков и коробку зубочисток.
Славик приехал в половине первого. Первым в дверь въехало не он, а коробка — по плечо высотой, с наклейкой «Не кантовать». Следом вошла Марина, сняла босоножки в прихожей и поздоровалась. Из всех троих здоровалась, входя, только она.
— Мам, куда?
— В дальнюю неси! Осторожно, там диагональ!
Инна стояла в проёме.
— Что это?
— Телевизор, — сказал Славик и посмотрел в телефон.
— Восемьдесят пять дюймов, — уточнила Нелли с той интонацией, с какой зачитывают благодарность на собрании. — В Славикову квартиру. Пусть у тебя постоит, пока ремонт.
— Сколько постоит?
— Ну до сентября. Или до октября. Ремонт — дело такое.
— Сто восемьдесят за него, — сказал Славик коробке. — Хотели в рассрочку, мама сразу закрыла.
— Мать для детей — всё, — подтвердила Нелли. — Славочка у меня один.
Марина на коробку посмотрела и промолчала. В той квартире не было ни обоев, ни розетки под такую технику.
— Марин, пакеты не в холодильник, а вон в тот угол, — командовала Нелли из кухни. — В холодильнике место чужое.
— Место общее, — сказала Инна.
— Ну вот и я говорю: общее!
Нелли прошла по коридору хозяйской походкой, открыла дверь в дальнюю комнату и встала на пороге, примериваясь.
— Кровать сдвинем к стене, комод к окну, а коробки твои на балкон. Что там?
— Мамина посуда.
— На балконе и постоит. Посуде что сделается.
Квартира досталась Инне в восемнадцатом. Мать умерла в феврале, в августе нотариус выдал свидетельство о праве на наследство по закону: единственная дочь, других наследников нет. Шестьдесят два метра, кухня окнами на трассу. Этого Нелли ей потом не простила ни разу.
А Нелли в феврале продала свою однушку в Кимрах. Три миллиона сто. Два миллиона — Славику на первый взнос за однушку в Балашихе, триста пятьдесят — закрыть его автокредит, сто восемьдесят — вот эта коробка и стиральная машина. Полмиллиона оставили на ремонт, и они потихоньку уходили на платежи по ипотеке. Осталось тысяч семьдесят. Инна знала цифры не потому, что считала чужое. Нелли сама рассказывала. С гордостью.
— Славик, дырки под кронштейн вон там сверли, — распорядилась Нелли, встав посреди дальней комнаты. — Над комодом.
— Сверлить не будешь, — сказала Инна.
Славик поставил шуруповёрт на подоконник и достал телефон.
— Мам, ну ты слышала.
— Я слышала, что человек стены пожалел, — отозвалась Нелли. — Стены! Родному племяннику!
Коробка так и осталась стоять у стены, загородив полкомнаты.
Дальше был обычный день, каких за четыре месяца набралось много. Нелли выставила из ванной Иннину полку — «место занимает», а свои три флакона поставила на её место. Нелли открыла форточку на кухне и закрыла её же через десять минут, потому что дует. Нелли сказала Марине, что картошку так не чистят, и показала, как надо. Марина молча дочистила, как показали.
В полвторого Нелли запустила стиральную машину со своим бельём. Иннино, лежавшее в барабане с утра, она выложила на табурет.
— Твоё подождёт, ты дома.
Потом позвонила соседке снизу и предупредила, что у них тут ремонт намечается, пусть терпит. Ремонт не намечался.
Потом полезла в Иннин комод — искала ножницы. Ножницы лежали в кухонном ящике, и Нелли это знала.
— Ты чего в моём ящике? — спросила Инна из коридора.
— В твоём! — Нелли задвинула ящик коленом. — Уже и ящик у неё свой. А стены чьи? А потолок?
— Мои.
Ещё Нелли объяснила, что суп солят в конце, что окно на ночь закрывать вредно и что полотенце для рук в этом доме висит не там, где надо. Полотенце она перевесила сама, ещё в апреле.
Часа в два Славик попросил зарядку. Свою он оставил в машине, спускаться было далеко.
— Тёть Инн, у тебя есть?
— В коридоре, в розетке.
— А принесёшь?
Зарядку принесла Марина.
Она же и картошку чистила — сидя на краю стула, боком к столу. В какой-то момент подняла голову.
— Инна Владимировна, а вы правда согласны, чтоб мы до октября?
— Нет.
Марина кивнула, будто ждала именно этого, и стала чистить дальше.
В полтретьего Инна ушла в ванную застирывать наволочки. Дверь на кухню была открыта, и оттуда, как всегда, говорили в два голоса — Неллин и телефонный.
Телефон у Нелли жил на громкой связи. Правым ухом она слышала плохо, зато квартира слышала прекрасно.
— Тонь, да куда она денется! Одна как перст, дочь в Питере, мужа своего сплавила ещё когда. Сегодня и поговорим, при Славике-то ей неудобно отказывать будет.
Пауза. В трубке что-то потрескивало.
— Пропишемся сперва, а там и долю оформит. Родная кровь — это святое, ей самой стыдно станет. Ну а не станет, так я не спрашивать пришла, я перед фактом ставлю.
Инна выключила воду и постояла у раковины.
Потом вышла в кухню. Нелли, увидев её в дверях, не сбилась ни на слово.
— Тонь, я перезвоню. Тут родня собирается.
Инна взяла из шкафчика тарелки и стала накрывать. Четыре штуки.
Обедали в три. На клеёнке стояла жестянка кабачковой икры, нарезка сыра по акции и картошка, дочищенная Мариной. Нелли ела и говорила одновременно — это она умела с молодости.
— Значит, так. Славик с Мариной поживут тут до октября. Ремонт — дело такое, быстро не бывает.
— Нет, — сказала Инна.
Вилка Нелли остановилась.
— Чего — нет?
— Не поживут.
— Дожила! — Нелли отложила вилку с таким стуком, что Марина вздрогнула. — Сестра родная племянника на порог не пускает! Мы с тобой в Кимрах на одном диване спали, я тебе косы заплетала, а ты мне — нет!
— Мам, — сказал Славик, не поднимая глаз от экрана.
— Молчи, Славочка, ешь. Тебе-то каково слушать!
Нелли развернулась к невестке, как к залу.
— Ты только посмотри, Марин! Ей квартира с неба свалилась, готовенькая, мамина, а я всю жизнь горбатилась. Я на швейке двадцать восемь лет отстояла, у меня спина как доска! И у меня три метра в чужом углу, а у неё — шестьдесят два!
— Шестьдесят два, — согласилась Инна.
— Жлобиха ты, Инна. — Нелли сказала это уже спокойно, будто диагноз прочла. — Ты мне ещё в школе тетрадку зажала, такой и осталась. Мать твоя, покойница, за тебя бы со стыда сгорела.
— Мать оставила квартиру мне.
— Она тебя пожалела! Потому что ты неустроенная!
— Пусть так.
— Соседи спрашивают, кто у тебя живёт. Вон, с четвёртого. Я говорю: сестра. А они: а прописана? Мне что, врать за тебя?!
— Отвечай как есть.
— Как есть — стыдно!
— Кому стыдно?
— Мне! Мне за тебя стыдно, вот кому!
— Барыня какая! — Нелли повысила голос ещё на тон. — Фря! Тебе одной эти хоромы зачем? В них же гулко!
Славик увеличил громкость на телефоне и повернул экран к стене.
У Славика в такие минуты садился телефон. Не батарея — сам Славик.
Голос сменился без разгона: с крика на слёзы за полсекунды. Это Нелли умела всегда.
— Инночка, я ночами не сплю. Лежу и думаю: сегодня ты добрая, а завтра скажешь — собирайся. И куда я? Мне шестьдесят один, руки к вечеру не гнутся. Я не для себя, я для спокойствия.
— Для спокойствия есть твои два миллиона, — сказала Инна. — Они в Балашихе. В стенах.
— Я не прошу ничего лишнего, — Нелли вдруг сбавила ещё и заговорила нараспев. — Я прошу по-божески. Оформи на меня треть. Одну треть, Инночка. Чтобы я знала, что меня отсюда не выкинут.
— Нет.
— Да как — нет?! — жалобное кончилось так же быстро, как началось. — Я тебе не квартирантка, я родная кровь!
Марина смотрела в тарелку.
— Ты подумай хорошо, — Нелли наклонилась через стол. — Ты ж помирать будешь — стакан воды подать некому. Дочь твоя раз в неделю позвонит и трубку кладёт, я слышу, как ты с ней разговариваешь. Ни мужа, ни внуков, ни собаки. А я тут. Я — семья.
Инна положила вилку.
— Некому?
— Некому! — обрадовалась Нелли.
— Ясно.
Инна встала, вышла в комнату и вернулась через полминуты. В руках у неё был жёлтый конверт с нотариальной печатью и общая тетрадь в клетку, с загнутым углом.
Она положила и то, и другое на клеёнку. Между жестянкой икры и Неллиным локтем.
— Это что ещё? — Нелли отодвинулась вместе со стулом.
— Свидетельство о праве на наследство. Август восемнадцатого года. — Инна не села, осталась стоять. — Наследство — имущество личное. Оно не делится и не оформляется на компанию за столом.
— Так я ж не чужая!
— Ты не чужая. Ты не собственник.
Инна открыла тетрадь на первой странице. Тетрадь заводила Нелли — в марте, сама, и сама же расчертила поля: «расход» и «кто внёс».
— Ты сказала: чтоб всё по-честному, всё пополам. Я записывала.
— Да что ты там записывала!
— Коммуналка с марта по июнь — двадцать шесть тысяч четыреста. Продукты — шестьдесят одна двести. Стиральную машину чинили после того, как в неё положили половик, — восемь восемьсот. Итого девяносто шесть четыреста.
Нелли смотрела на тетрадь.
— Твоей рукой в тетради три взноса, — продолжила Инна. — Три восемьсот в марте, три восемьсот в апреле, три восемьсот в мае. Одиннадцать четыреста.
— У меня пенсия семнадцать!
— В феврале у тебя было три миллиона сто.
— Так это Славику!
— Это Славику, — сказала Инна и закрыла тетрадь.
Славик поднял глаза от телефона и снова опустил.
— Мам, ну ты сама отдала, — пробормотал он. — Я не просил.
— Не просил он! — взвилась Нелли. — А кто у меня в декабре сидел, руки заламывал, что ставку подняли?!
Инна дождалась, пока обе стороны договорят.
— Теперь про прописку. Регистрация даёт человеку адрес в бумаге и больше ничего. Квартира от неё хозяина не меняет. И вселять сюда я никого не обязана — без согласия собственника здесь не появится ни один жилец. Согласия не будет.
— Ты… — Нелли взялась за кружку. — Ты меня на улицу?
— У тебя есть однушка в Балашихе, тридцать восемь метров. Оформлена на Славика. Заплатила за неё ты.
— Она Славикова!
— Она Славикова, — согласилась Инна. — Я тебе в феврале сказала: оформи хотя бы долю на себя. Ты ответила, что родная кровь бумажек не требует.
— И не требует!
— Значит, всё правильно и получилось.
Рука с кружкой пошла мимо подставки, кружка стукнула о край стола, чай плеснул на клеёнку и потёк к тетради.
Инна убрала тетрадь. Лужу Нелли не вытирала.
— Я это… машину гляну, — сказал Славик, вставая. — Я во втором ряду встал.
Он взял ключи и вышел. Дверь прикрыл тихо.
Марина тихо поднялась, отнесла свою тарелку в раковину и вымыла её — единственная за четыре месяца, кто это делал без напоминания.
— Нелли Аркадьевна, поедемте, — сказала она, вытирая руки. — Мы вас довезём.
— Ты кому это говоришь? — Нелли смотрела на неё снизу вверх.
— Вам. — Марина взялась за угол коробки с телевизором. — Слав её вниз снесёт, она в лифт стоймя влезет.
И, уже в прихожей, застёгивая босоножку:
— Инна Владимировна, спасибо вам за апрель. Вы мне тогда на анализы дали, я помню.
Инна кивнула.
Нелли собиралась долго и громко. Из ванной забрала три своих флакона, из шкафа — зимнее пальто, из кухни — нетронутую пачку пакетиков. У двери развернулась.
— Прокляну, — сказала она. — Слышишь? Знать тебя не желаю. Ноги моей тут не будет.
— Хорошо, — сказала Инна.
— И вещи мои зимние тут остаются! Отвечаешь за них!
— Заберёшь до сентября.
— И пальто не смей трогать, оно драповое!
— Не трону.
Славик поднялся за коробкой через двадцать минут. В дверях сказал: «Тёть Инн, ну ты чего». Потом посмотрел в телефон и потащил коробку к лифту.
Уехали в девять вечера, в две ходки. Телевизор в лифт действительно влез только стоймя.
Через две недели позвонила Люба, с которой Инна двадцать лет в одной конторе квитанции разносила, а теперь Люба жила в Балашихе, через дом от Славика. Сестра, доложила она, спит у племянника на кухне, на диванчике. Коробка так и стоит нераспакованная, ремонта нет, деньги кончились. У подъезда Нелли рассказывает всем, как её родная сестра выставила из дома.
— Я слушала-слушала и говорю: Нелля Аркадьевна, а квартира-то чья была?
Сама Нелли позвонила в июле. В первый раз сухо: вещи зимние заберу в сентябре. Через неделю — уже другим голосом: пропиши хоть на лето, мне в поликлинику надо, без прописки не берут. Инна ответила, что берут по полису, и попрощалась.
Славик звонил один раз, ночью. Сказал, что мама плачет, что она им всю жизнь, и что тётя Инна могла бы по-человечески. Инна спросила, оформил ли он на мать хотя бы долю в той однушке, за которую она отдала два миллиона. Славик сказал, что перезвонит, и не перезвонил. Ипотека у него восемьдесят три тысячи в месяц, он взял вторую подработку. Марина в августе прислала сообщение: сняли комнату в Ногинске, вдвоём, и она наконец высыпается. Холодильник Инна так и не поменяла — гудит.
Общую тетрадь она не выбросила. Убрала в ящик комода, к жёлтому конверту.
Венецианский карнавал в этом году пройдет онлайн