— Нина Петровна, закройте, пожалуйста.
Дверь в большую комнату стояла нараспашку, и от порога, с двумя пакетами в руках, видно было всё: раздвинутые створки, вешалки, сдвинутые к левому краю, и синюю сумку из «ИКЕА» на кровати.
— Да я посмотреть только. У тебя тут половина висит без дела.
— Не висит.
— А это? — На вытянутой руке качнулось синее платье. — Ты его один раз надевала, на свадьбу к Оле. Алёнке в самый раз.
Пакеты встали на пол в коридоре. Марина разулась, прошла в комнату и заглянула в сумку.
Сверху лежал серый свитер, под ним пуховик, купленный в декабре со скидкой за тридцать четыре девятьсот. На самом дне, свёрнутый вчетверо, — бабушкин пуховый платок.
— Пуховик мне нужен.
— У тебя пальто есть.
— Пальто мне тоже нужно. Достаньте всё обратно.
— Марина, ты пойми. У Алёны двое, ипотека двадцать восемь тысяч, Костя третий месяц без нормального заказа сидит. Она себе последний раз куртку четыре года назад брала.
— Я в курсе. Достаньте вещи.
Свекровь села на край кровати и положила ладони на колени.
— Вот всегда так. Слова тебе не скажи.
— Скажите. Только вещи оставьте.
Вынимать пришлось по одному предмету. Всё вешалось обратно, а Нина Петровна смотрела и молчала ровно до того момента, пока в руках не оказался платок.
— А это старьё зачем беречь? Ему лет тридцать, он в дырках весь.
— Он в одном месте зацеплен.
— Ой, ну как знаешь.
В апреле Сергей позвонил с работы и сказал, что мама сдала свою однушку на Гагарина и поживёт у них месяц, максимум два. Марина спросила тогда только про сроки. Он ответил: до июня точно съедет.
Был сентябрь, пятый месяц.
Маленькую комнату разобрали под свекровь ещё весной: вынесли стол, поставили раскладной диван, повесили её занавески вместо жалюзи. В мае из кухни исчезла сковородка — Нина Петровна выбросила её, потому что «она царапалась», и принесла со своей квартиры чугунную, тяжёлую, восьмидесятого года. В июне пропали три банки для круп. В июле уехала к Алёне мультиварка.
— У вас же кастрюли есть, — сказала тогда свекровь. — А ей с детьми удобнее.
Спорить Марина не стала. Мультиварку она покупала себе на день рождения сама, за девять тысяч, и полтора месяца потом варила кашу в ковшике, пока в августе не взяла такую же в «Ситилинке» за одиннадцать двести.
Вечером Сергей разулся, заглянул в комнату и увидел на кровати пустую сумку.
— Что случилось?
— Твоя мама собрала мои вещи для Алёны.
— Ну и?
— И я их разобрала обратно.
Он ушёл на кухню, включил чайник и достал из холодильника кастрюлю с супом.
— Мам, ты правда лазила в шкаф?
— Я разбирала. Осень на носу.
— Ну зачем, а.
— Затем, что у твоей сестры двое детей, а тут пуховик висит и моль кормит.
— Моль он не кормит, — сказала Марина от двери. — Я его в декабре купила.
— Тем более. Значит, ещё один купишь.
Чайник щёлкнул, выключился и всем своим видом показал, что в это он не лезет.
— Серёж, скажи ей.
— Марин, ну она же хотела как лучше.
— Она хотела отдать мои вещи. Скажи ей, что так нельзя.
— Мам, ты в следующий раз спроси сначала.
— Спрошу, — ответила свекровь и налила себе чай. — Только я в этом доме, оказывается, никто.
Ночью Сергей повернулся к стене.
— Не заводись из-за тряпок.
— Это не тряпки. Это шкаф. Мой.
— Она пожилой человек.
— Ей пятьдесят девять. В понедельник ходила на рынок и обратно пешком, четыре остановки.
— Всё, спим.
В субботу Марина мыла посуду, а Нина Петровна чистила картошку и разговаривала с дочерью по громкой связи, потому что телефон лежал на клеёнке, а руки были заняты.
— Мам, ну ты спросила?
— Спросила.
— И что?
— Не отдаёт.
— Как это не отдаёт? Ей-то он зачем? Она в машине ездит, из подъезда в подъезд.
— В машине ездит Серёжа, — сказала Марина, не оборачиваясь. — Я на семнадцатом автобусе, сорок минут в одну сторону.
Картошка легла в миску. На той стороне помолчали.
— Мам, ты просто возьми. Она через полгода даже не вспомнит, что у неё этот пуховик был. У неё шкаф забит.
— Да неудобно как-то.
— А мне удобно? У Вани рукава по локоть, Соня в чужих сапогах ходит. Ты у брата спроси, кому он больше должен помогать.
— Ладно, потом перезвоню.
Телефон убрали в карман халата, и минут сорок в маленькой комнате работал телевизор.
Потом свекровь вышла с пустой чашкой.
— Ты подслушивала.
— Вы включили громкую связь. Я стояла в двух метрах.
— Раз слышала, тогда должна понимать.
— Я понимаю. Алёне тяжело.
— Вот и хорошо, что понимаешь.
— Только я не понимаю, почему тяжело Алёне, а расплачиваюсь я.
— Потому что семья.
Полотенце повисло на дверце духовки.
— Нина Петровна, а за квартиру свою вы сколько получаете?
— Тридцать две.
— И куда они уходят?
— Алёне на ипотеку, естественно. У неё платёж двадцать восемь.
— То есть вы пятый месяц живёте здесь, а тридцать две тысячи каждый месяц отдаёте дочери.
— Я мать. Имею право помогать своим детям.
— Имеете. Я про другое.
— Про что?
— Про то, что квартира, в которой вы живёте бесплатно, моя. Я её купила до свадьбы. Бабушкину однушку продала, добавила и взяла ипотеку. Плачу двадцать четыре триста пятого числа.
Чашка встала на стол, и чай выплеснулся на клеёнку.
— Ты меня деньгами попрекаешь?
— Нет. Объясняю, откуда здесь взялся шкаф и вещи в нём.
— Серёжа тоже вкладывается.
— Серёжа покупает продукты и платит коммуналку. Ипотеку плачу я одна, с апреля прошлого года. Расписались мы в августе.
— Значит, вот ты как считаешь. По копеечкам.
— По платежам. Их семнадцать. Они все в приложении.
Хочу поделиться маленькой находкой: если вы тоже иногда никак не можете попасть пальцем куда нужно на телефоне, очень выручает простой стилус. Стоит копейки, цепляется на карман или чехол, и нервов экономит прилично.
Вечером Сергей вернулся с шиномонтажа и по накрытому на двоих столу понял, что без него уже поговорили. Мать сидела у себя при выключенном телевизоре.
— Опять?
— Опять. Сядь.
Он сел. Перед ним легла папка из нижнего ящика комода и выписка из неё.
— Читай.
— Я знаю, что квартира твоя.
— Хорошо. Тогда объясни это своей маме, потому что мне она не верит.
— Она верит.
— Она в четверг сказала, что я вошла в вашу семью и должна подстраиваться под всех вас. Я правильно поняла? Я должна отдавать вещи, кухню и мультиварку, потому что вошла.
— Она не то имела в виду.
— А что она имела в виду?
Вилка в его руках перевернулась зубцами вниз и обратно.
— Ты знал, что она отдаёт Алёне всю аренду? Все тридцать две?
— Я думал, часть.
— Всю. Пятый месяц. В июне ты сказал: до июня точно съедет. Сейчас сентябрь.
— Ей некуда. Квартира сдана до марта.
— По договору или на словах?
— Не знаю. Наверное, по договору.
— Спроси, пожалуйста. Мне это важно.
Он встал, дошёл до маленькой комнаты и вернулся через минуту.
— На словах. Там какие-то её бывшие сослуживцы, через знакомых. Она говорит, люди приличные.
— Понятно.
— Что понятно?
— Что ей никто ничего не должен и она это знает.
Он положил на стол хлеб и тут же убрал.
— Она говорит, ты её выгоняешь.
— Пока нет. Сейчас скажу. Позови её, я не хочу через стенку кричать.
Свекровь вышла сама, в халате, с телефоном в руке.
— Ну говори.
— До первого октября вы съезжаете. Это две недели. Куда — решайте: к Алёне, к Любови Петровне в Ступино, снимать комнату. Если нужны деньги на комнату, я добавлю двадцать тысяч. Один раз.
— Ты слышишь, Серёжа? Она мне комнату предлагает. Как чужой.
— Не как чужой. Чужому я бы не предлагала.
— Я тебе полы мыла в этой квартире.
— Мыли. Спасибо. И банки мои выкинули, и сковородку, и мультиварку отдали. Я всё это молчала.
— Значит, копила.
— Значит, копила. А в четверг вы открыли шкаф.
Нина Петровна повернулась к сыну и сложила руки на груди.
— Собирайся. Едем к Алёне, у неё на кухне диван стоит.
— Мам.
— Что «мам»? Дочь мать на улицу не выставит.
— Позвоните ей, — сказала Марина. — Прямо сейчас. Здесь.
— И позвоню.
Гудки шли долго. На кухне слышно было, как на том конце кто-то из детей просит пить.
— Алён, я к тебе перееду на время. С понедельника.
— В смысле переедешь?
— В прямом. Меня тут попросили.
— Мам, ты чего. У нас Ваня с Соней в одной комнате, мы с Костей во второй. На кухне машинка стоит, ты сама её туда двигала.
— Я на диване лягу.
— На каком диване, мам? Он под машинкой, на нём коробки. Ты у Серёжи поживи ещё, ну что тебе стоит.
— Мне тут сказали — до первого числа.
— Ну так поговори с ним нормально. Он твой сын вообще-то.
Телефон опустили экраном вниз.
— Позвоните Любови Петровне, — сказала Марина. — Я подожду.
Через полчаса из маленькой комнаты вышел Сергей и сказал, что тётя Люба согласна, но просит предупредить за неделю, потому что у неё в проходной комнате стоит рассада на подоконнике и надо перетащить ящики.
— В сентябре рассада?
— Она чеснок в ящиках держит.
Первого октября мать с четырьмя сумками и чугунной сковородкой погрузили в «Логан» и увезли в Ступино. Сковородку Марина отдала сама, вынесла в коридор и поставила у порога.
— Она правда ваша.
Ответа не было. Дверь лифта закрылась дважды: сначала за сумками, потом за людьми.
Обратно Сергей приехал в одиннадцатом часу, разулся и долго стоял в коридоре.
— Она со мной не разговаривает.
— Позвонит.
— Ты злишься?
— Нет. Устала. Иди ужинать.
Прошло три месяца.
В конце декабря Алёна написала брату то, о чём мать молчала полтора месяца. Сослуживцы съехали с Гагарина ещё в середине ноября, за четыре месяца до срока, оставили сорванный в коридоре линолеум и сломанную дверцу шкафа-купе. Договора не было, залога тоже, телефон одного из них не отвечает. Ремонт посчитали в семьдесят тысяч, и таких денег у Нины Петровны нет, потому что всё уходило дочери. Тридцать две тысячи Алёна получать перестала тогда же, в ноябре, ипотеку тянут с Костей вдвоём, и на звонки матери она отвечает через раз. До весны свекровь остаётся в Ступине, среди ящиков с чесноком.
Марина узнала об этом за ужином, между супом и чаем. В тот же вечер она разбирала шкаф с рулеткой в руках, потому что решила заказать вторую штангу и полку под коробки.
Половина полки, где пять месяцев лежали чужие халаты, теперь пустовала.
Туда лёг бабушкин платок, а сверху повисло синее платье.
«Для злой Натальи — все люди канальи»