Ключ вошёл до половины и упёрся. С той стороны в замке торчал другой.
Дверь подалась от плеча, и из комнаты донеслось:
— Правее заводи, правее. Порожек тут.
В прихожей валялась смятая упаковочная плёнка, у стены стояли чужие кроссовки сорок пятого размера с раздавленными задниками.
Марина прошла в комнату, не разуваясь.
Двое мужиков в наколенниках заводили в угол буфет — тёмный, дубовый, с резными шишечками и стёклами в мелкий ромб. Буфет Нины Петровны. А угловой письменный стол, светлый, который Марина выбирала полгода и собирала два вечера в декабре и который стоял в этом углу полтора года, лежал вдоль стены разобранный: столешница отдельно, ножки и тумба рядом, бумаги свалены в две коробки из-под бананов.
Между мужиками ходила Жанна и командовала.
— Ножку подними, ты ж пол царапаешь. Ага, вот так и оставь.
— Жанна.
Золовка обернулась и обрадовалась так, будто они обо всём договорились ещё вчера.
— О, Мариш. Я как раз хотела тебе звонить.
— Хотела, но не позвонила.
— Ну ты чего, ей-богу. Я же по-родственному, не чужая.
Марина посмотрела на коробки. Сверху лежал ежедневник за позапрошлый год, куда она записывала показания счётчиков.
— Кто стол разбирал?
— Так мужики и разобрали. Мариш, ну сама посуди: буфет мамин, ему тут место, он тут сорок лет стоял. А твоя конторка из опилок куда угодно встанет. Я же не выбрасываю ничего, я в кладовку сложила, аккуратно.
— Кладовка у нас метр на полтора.
— Значит, плотненько сложила.
Один из грузчиков разогнулся и вопросительно посмотрел на Марину. Она поняла: платить будет она.
— Две тысячи с тебя, — подтвердила Жанна. — У меня наличных нет, а я и так на такси потратилась туда-обратно, гараж открывала, там замок закис.
Гараж Андрей покупал сам, ещё до неё. Ключ у Жанны остался с прошлой весны, когда оттуда таскали инструмент: Марина тогда переклеивала обои, меняла в комнате пол, и буфет вынесли туда, чтобы не мешал.
Марина перевела грузчику две тысячи по номеру телефона.
— Спасибо. Дальше я сама.
Мужики ушли. Жанна прошлась по комнате, потрогала пальцем стекло, потёрла.
— Вот. Сразу мамой запахло. Ты не понимаешь, ты в этой квартире без году неделя.
— Шесть лет.
— Шесть лет, а я тут родилась, Мариш. Меня из роддома сюда привезли.
Марина села на подлокотник дивана.
— Отдай ключ.
— Какой ключ?
— От двери. Тот, который сейчас в замке торчит.
Жанна засмеялась — коротко, обиженно.
— Ты меня, что ли, вором считаешь? Ключ мамин. Мама мне его сама в руки дала, когда слегла. И я с ним три года сюда каждую субботу ездила. Сиделке, между прочим, из своего кармана платила, восемнадцать тысяч в месяц.
Это была правда. Марина промолчала.
— Вот и не заводись, — Жанна подхватила сумку. — Я на неделе ещё занавески привезу, у меня мамины лежат, тяжёлые, не то что твои тряпочки.
— Не надо занавески. Это моя квартира. Без меня в неё никто не входит.
Жанна остановилась в дверях, склонила голову набок.
— Половина твоя, — сказала она. — Половина. Не путай.
И вышла, оставив ключ в замке с той стороны. Марина вынула его, положила на полку и села на пол рядом со столешницей.
Андрей ответил с четвёртого раза. На Ямале вышка была через раз.
— Марин, громче говори.
Она рассказала. Про буфет, про грузчиков, про две тысячи.
Он помолчал, потом вздохнул так, что стало слышно ветер.
— Ну она же не со зла.
— Андрей.
— Для неё это мамина квартира. Она в ней выросла. Ей тяжело.
— А для меня это квартира, за половину которой я отдала два миллиона шестьсот тысяч. Со счёта на счёт.
— Я в курсе, я же не спорю.
— Ты не споришь. Ты объясняешь мне, что я должна чувствовать.
— Да не надо мне от тебя ничего. Потерпи просто. Мне тридцать восемь дней осталось, приеду — поговорю с ней, и всё уляжется.
— Ключ у неё.
— Ну ключ и ключ. Она же не каждый день ходить будет.
Марина положила трубку и пошла перекладывать бумаги из коробок обратно в коробки, аккуратнее.
Квартиру она выкупила по половинке, как выкупают долг. Нина Петровна умерла два года назад, двадцать четвёртого мая, оставила двушку на Ленинградском двоим — Андрею и Жанне, поровну. В ноябре получили свидетельства, и Жанна сказала: мне деньги нужнее, я на съёме сколько лет. Марина продала свою однушку на Липовой горе — материну, единственное, что от матери осталось, — и три миллиона четыреста легли на счёт. Через девять дней два шестьсот ушли Жанне, у нотариуса, при свидетелях, под подпись. Жанна тогда обняла её и сказала: Мариш, ты золото, я тебе по гроб.
На эти деньги Жанна взяла студию в Заволжском, двадцать шесть метров, и закрыла кредит за машину.
Сняться с регистрации не снялась. Обещала — в июне. Потом — как отпуск отгуляю. Потом — там очередь такая, ты не представляешь.
Слесаря Марина вызвала на следующий день, в среду, после работы. Мужчина лет шестидесяти поменял личинку за двадцать минут, выдал три ключа и чек на четыре тысячи восемьсот.
— Хозяйка, вы дверь-то подтяните. Петля просела.
— Подтяну.
Он ушёл, а на площадку выплыла Тамара Игнатьевна из тридцать второй, в халате и с мусорным ведром, хотя мусор она выносила утром.
— Мариночка, а чего это у вас за суета? Я не сплетница, я просто в курсе.
— Замок поменяла.
— И правильно. — Тамара Игнатьевна понизила голос до того уровня, на котором слышно на два этажа. — Я вам скажу, эта ваша Жанна вчера сюда с грузчиками на такси приехала. Наши люди в булочную на такси не ездят, а эта — с мебелью и на такси.
— Тамара Игнатьевна.
— Молчу, молчу.
Жанна позвонила в девять вечера. Голос был ровный, даже весёлый.
— Мариш, у меня ключ не лезет.
— Я замок поменяла.
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы человек сделал вдох.
— Ты в своём уме?
— В своём.
— Ты меня из маминой квартиры выставила. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я поставила новый замок в своей квартире.
— В половине своей!
— Вторая половина у Андрея. Не у тебя.
— Ой, — сказала Жанна. — Ой, какие мы стали. Ты, Мариш, сейчас на всю родню прославишься.
Она положила трубку первой. Марина сунула телефон в карман халата, взяла тряпку и протёрла стёкла буфета — сначала левое, потом правое.
В субботу Жанна приехала с тортом.
Стояла на площадке с коробкой из кулинарии, в другой руке пакет с банками.
— Открой. Я по-хорошему.
Марина открыла.
Жанна прошла на кухню, поставила торт, выставила банки: смородина, четыре штуки, ещё мамина, из погреба тёти Люси.
— Погорячилась я, — сказала она, не глядя. — И ты погорячилась. Обе хороши, чего теперь.
Марина поставила чайник.
Говорили про тётю Люсю, у которой на даче в мае высадили сорок кустов клубники, а прижилось двадцать. Про Андрея, у которого на объекте кран стоит третью неделю. Жанна ела торт маленькими кусочками, отламывая ложкой сбоку.
А потом сказала, ровно и между делом:
— Мариш, а Тимка у вас недельку поживёт? У меня в студии полы циклевать будут, пылища.
Марина отставила чашку.
— Циклевать? У тебя же ламинат.
— Ну не циклевать. Как это. Плинтуса менять.
— Жанна.
— Да он тихий, он в телефоне сидит и всё. Ты его даже не заметишь.
— Нет.
Жанна улыбнулась.
— Ну ладно, ладно. Я так, спросила.
Уходя, задержалась в прихожей и потрогала косяк.
— Дверь-то петлю просадила. Мама бы давно подтянула.
Двадцать четвёртого мая собрались у тёти Люси на Урицкого: сама тётя Люся, две её соседки, которые помнили Нину Петровну ещё по фабрике, Жанна, Тимка и Марина. Андрей позвонил из вагончика по видео, и телефон весь вечер простоял, прислонённый к банке с компотом.
Помянули. Поговорили. Тётя Люся рассказала, как Нина Петровна в семьдесят восьмом ездила в Москву за сервизом и везла его в руках, потому что в багаж не сдала.
А потом Жанна повернулась к Марине через весь стол.
— Мариш, вот при всех спрошу, чтобы без обид. Ты же не будешь против, если Тимка на лето к вам переедет? Я студию сдать хочу, деньги нужны. А он в этой квартире, между прочим, вырос. Он там ползать учился.
Стало тихо. Тимка, пятнадцатилетний, длинный, уткнулся в телефон и стал очень внимательно там что-то листать.
— Не будет она против, — сказала тётя Люся. — Чего ты, Мариночка, комнат две, парень взрослый, сам себе завтрак сделает.
— Родная кровь всё-таки, — вздохнула одна из соседок.
Из телефона у банки с компотом донеслось:
— Марин, ну решите там как-нибудь.
Марина положила вилку.
— Нет.
— Что нет? — спросила Жанна ласково.
— Тимка ко мне жить не переедет.
— Ой, — сказала тётя Люся. — Ой, а я думала. Своих-то нет, так хоть чужого пожалей.
Дальше было двадцать минут, которые Марина потом помнила плохо. Что она молодая ещё, что ей не жалко, что от неё не убудет. Что Нина Петровна оттуда смотрит. Что подросток — не собака, его на улице не оставишь. Что Жанна три года мать тащила, а Марина в это время в квартире жила и горя не знала.
Марина досидела до конца, помогла тёте Люсе вымыть посуду, вытерла клеёнку и уехала на автобусе.
Тимка вышел проводить её до остановки. Молчал всю дорогу, а у самого столба сказал:
— Теть Марин, я не просился.
— Знаю.
— Мамка сказала, ты жадная.
— Ну вот и разобрались.
Он хмыкнул и пошёл обратно, засунув руки в карманы толстовки.
Через полторы недели, в четверг, Тимка стоял у её двери с рюкзаком.
— Мамка в Кострому уехала, к тёте Наде. Написала, что я у вас поживу. Я на площадке посижу, если что.
— Заходи.
Он ел макароны с сосисками, потом сидел на диване с телефоном, потом уснул под одеялом, которое Марина достала с антресолей. Утром съел четыре бутерброда, сказал «спасибо, теть Марин» и ушёл на консультацию перед экзаменом.
Жанна вернулась в субботу и позвонила весёлая:
— Ну вот видишь. Живой парень, никто не помер.
— Он две ночи ночевал. Я его не выгоняла.
— Ну да, ну да.
Квитанция за май пришла восьмого июня. Марина двадцать два года считала чужие накладные на строительной базе и на цифры смотрела раньше, чем на буквы.
Строка «обращение с ТКО»: было триста сорок восемь рублей с копейками, стало четыреста шестьдесят четыре. Тариф прежний. Человек стало четыре.
Она зашла в личный кабинет, потом позвонила в управляющую и полчаса слушала музыку. Девушка в трубке сказала: по адресу зарегистрировано четыре человека, дату регистрации по телефону не сообщаем, обращайтесь в МФЦ.
В МФЦ ей выдали справку.
Тимофей, пятнадцати лет. Зарегистрирован по месту жительства двадцать шестого мая.
Двадцать шестого мая. Через два дня после поминок. За неделю с лишним до того, как он ел у неё макароны и спал на диване с рюкзаком у батареи.
Марина вышла из МФЦ, села на скамейку у входа и набрала Жанну.
— Ты Тимку прописала.
— Ага, — сказала Жанна.
— Как? Согласия же нет. Ни моего, ни Андрея.
— А оно и не нужно, Мариш. Ребёнок регистрируется по месту жительства матери, а мать тут прописана. Мне в паспортном так и сказали: пишите заявление, и всё. Я, между прочим, специально ходила узнавала.
— Ты долю продала.
— Долю продала, а прописку никто не отменял.
— Ты подписала договор у нотариуса. Ты получила два миллиона шестьсот.
И тут Жанна сказала — громко, весело, на всю трубку, а рядом на скамейку как раз садилась женщина с ребёнком, и оба обернулись:
— Деньги-то я взяла, а квартиру не отдавала. Мама её мне оставила, понимаешь? Мне и Андрюшке. А ты сбоку.
Вечером Жанна приехала сама. Марина держала дверь на цепочке, и Тамара Игнатьевна из тридцать второй вышла с ведром, хотя мусор выносила утром.
— Я вот что подумала, — сказала Жанна. — Я тогда продешевила. Квартира сейчас пять с половиной стоит, значит, моя половина — два семьсот пятьдесят. А ты мне два шестьсот дала. Плюс за полтора года всё подорожало. Отдай шестьсот тысяч, и я Тимку выпишу, и вопрос закрыт.
— Шестьсот?
— Можешь частями. Я же по-родственному.
— Ты цену в договоре видела. Ты у нотариуса сидела рядом со мной сорок минут.
— Мало ли что я видела. Я в горе была, я мать похоронила, меня развели как маленькую. Мне юрист сказал — такие сделки оспаривают только так.
Тамара Игнатьевна за её спиной громко звякнула ведром.
— А вы, женщина, идите, идите, — не оборачиваясь, сказала Жанна. — Вас не спрашивают.
— Я не сплетница, я просто в курсе, — с достоинством ответила Тамара Игнатьевна и не сдвинулась.
Марина закрыла дверь.
Андрей позвонил в четверг. Связь была хорошая, слышно было даже, как у него в вагончике закипает чайник.
— Марин. Она мне звонила.
— Я догадалась.
— Слушай. Давай без суда, а? Отдай ей триста. Не шестьсот, я с ней поговорил, она на триста согласна. Я вернусь, у меня за вахту двести с копейками выйдет, я тебе сотку отдам, и до Нового года закроем.
Марина стояла у плиты и держала руку на выключенной конфорке.
— Ты слышишь, что ты мне предлагаешь?
— Я мир предлагаю.
— Ты предлагаешь мне заплатить второй раз за то, что я уже купила. Чтобы твоя сестра вынула из моей квартиры своего ребёнка, которого туда засунула за моей спиной.
— Он не «своего ребёнка». Он Тимка. Он мой племянник.
— И мой.
— Ну вот и веди себя по-человечески.
— Андрей, а если бы это была моя сестра? И мой ключ? И мой буфет?
Он помолчал.
— У тебя нет сестры.
— Это единственное, что ты нашёл ответить.
— Марин, ну потерпи. Мне двадцать один день.
Она положила трубку, вымыла руки и достала из ящика папку. В папке лежали: договор купли-продажи доли, удостоверенный нотариусом, выписка со счёта о переводе двух миллионов шестисот тысяч, выписка из ЕГРН, чеки за ремонт и договор продажи маминой однушки на Липовой горе, датированный на девять дней раньше сделки.
Бухгалтер она была не самый быстрый, но бумажки хранила все.
Ночью она сидела на кухне в темноте, потому что свет включать не хотелось, а лечь не получалось.
И честно, вслух, себе сказала то, что весь месяц ходило рядом и не называлось.
Что даже если она выиграет — а она, скорее всего, выиграет, — легче не станет. Что Жанну не переделать. Что Жанна будет звонить, приезжать, обрабатывать тётю Люсю, соседок и Андрея. Что каждый май, каждые поминки, каждый чей-нибудь день рождения кто-нибудь будет говорить «ну ты же не чужая». Что стоять на этом придётся не один раз, красиво, а каждый день, буднично, одной, против человека, за которого она шесть лет назад расписалась и с которым делит одеяло.
Что она это, похоже, уже выбрала.
Марина налила себе воды из-под крана, выпила и пошла спать.
Юрист Елена Викторовна, контора на первом этаже дома напротив налоговой, посмотрела бумаги и сказала:
— Дело обычное. Иск о признании утратившими право пользования и снятии с регистрационного учёта. Основание — переход права собственности, статья двести девяносто вторая. Ответчиков двое: сама она и мальчик. Она ведь тоже до сих пор прописана.
— Тоже.
— Значит, одним иском и закроем. Право ребёнка тут производно от права матери: нет у матери — нет у сына. Мать интересы представляет как законный представитель.
— А то, что он ребёнок?
— Привлекут опеку, дадут заключение. Он фактически живёт с матерью, у неё в собственности студия. Без жилья не остаётся — это ключевое. Выписку на её студию я запрошу.
— А если она подаст оспорить сделку?
— Пусть подаёт. Договор нотариальный, расчёт через счёт, срок по кабальности год — он вышел. И вот что важно. — Елена Викторовна постучала ногтем по договору продажи однушки. — Доля куплена на деньги от квартиры, которая досталась вам от матери. Даты стыкуются, суммы стыкуются. Это ваше личное имущество, оно ни в какой раздел не пойдёт. Храните эти две бумажки вместе и никому не отдавайте.
Марина кивнула.
— Сколько?
— Пятьдесят за ведение, госпошлина три тысячи. Заседание через месяц, скорее всего отложат до заключения опеки, потом решение, потом месяц на вступление в силу.
Марина открыла приложение банка и посмотрела на цифру, которая оставалась от отпускных.
— Ещё одно. — Елена Викторовна сняла очки. — Второй собственник — ваш муж. Хорошо бы соистцом. Пойдёт?
— Нет.
— Ясно. Тогда третьим лицом привлечём. Он может высказаться в пользу ответчиков.
— Он высказаться в пользу ответчиков будет, — сказала Марина. — Он в этом хорош.
Иск подали двадцать второго июня.
Андрей приехал двадцать девятого. С сумкой, с коробкой северной рыбы для тёти Люси и с лицом человека, который тридцать часов ехал и всё это время держал в голове один разговор.
Разулся, сел на кухне, посмотрел на папку, которая лежала на столе, потому что Марина её не убрала специально.
— Забери заявление.
— Нет.
— Марин, это суд. Это на всю родню. Меня Люся уже спрашивала, правда ли ты Тимку выселяешь.
— Я не выселяю Тимку. Тимка живёт с матерью в Заволжском, в квартире, купленной на мои деньги. Я убираю из своих документов человека, которого туда вписали за моей спиной.
— Это же формальность. Он тут не живёт.
— Он тут прописан. Через три года ему восемнадцать, и он сможет вписать сюда жену и детей. И я буду доказывать то же самое, только уже совершеннолетнему и уже без опеки.
Андрей потёр лоб ладонью.
— Жёсткая ты стала.
— Я не жёсткая. Я одна.
— Ты не одна. Я тут.
— Ты тут двадцать девятого июня, — сказала Марина. — А двадцать шестого мая, когда её сын становился жильцом в моём доме, ты был на Ямале и говорил мне «потерпи».
Он встал, прошёл в комнату и долго стоял перед буфетом. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Его хоть не выкидывай.
— Не выкину.
Первое заседание было двадцать второго июля. Юрист Жанны заявил, что ребёнок был вселён в квартиру как член семьи и фактически там проживал, и вызвал свидетеля — соседку с площадки.
Тамара Игнатьевна пришла в костюме, поклялась говорить правду и рассказала суду, что мальчик ночевал две ночи, в четверг и в пятницу, что утром уходил с рюкзаком, что вещей его она не видела и что мать его в это время была в Костроме.
— Откуда вам известно про Кострому? — спросил юрист.
— Так она сама во дворе всем и говорила, — ответила Тамара Игнатьевна. — Я не сплетница. Я просто в курсе.
Заседание отложили до заключения опеки. Опека дала заключение, что права ребёнка не нарушаются: у матери в собственности жилое помещение, ребёнок проживает с ней. Андрей как третье лицо сказал, что возражает против иска в части племянника.
Двенадцатого августа иск удовлетворили полностью. Жанна плакала, потом кричала, потом судья попросила её сесть. Встречный иск она так и не подала — видимо, юрист объяснил ей то же, что Марине объяснила Елена Викторовна. Судебные расходы взыскали, но не пятьдесят тысяч, а двадцать пять: суд посчитал сумму завышенной.
Тимка Марине больше не звонил и на улице здоровался кивком, издалека.
Андрей уехал на следующую вахту двадцатого августа. Раньше он в дверях брал её за плечи и целовал в макушку, а тут просто сказал «ну, я пошёл» и потащил сумку к лифту. Через два дня прислал сообщение: «Как ты там». Она ответила: «Нормально. Дверь подтянула».
В субботу, двадцать второго, позвонила Жанна.
Марина посмотрела на экран и три гудка думала.
— Мариш, — сказала Жанна, и голос был не тот, что раньше, а деловой, как в очереди. — Слушай. У вас в кладовке Тимкины коньки остались, с прошлой зимы. Я подъеду?
— Когда?
— Ну сегодня.
— Сегодня я занята. Подъезжай в среду, после шести. Я буду дома.
Пауза.
— Ладно, — сказала Жанна. — В среду так в среду.
И положила трубку.
Марина постояла с телефоном в руке. Впервые за полтора года золовка спросила заранее.
Она отнесла телефон в комнату и открыла кладовку. Коньки лежали сверху, в пакете, а под ними, поперёк, стояла столешница и лежали ножки с тумбой, перевязанные бечёвкой, и пакет с крепежом, который она сама туда сунула ещё в мае.
Марина вытащила всё на середину комнаты. Разрезала бечёвку ножницами, разложила детали, нашла пакетик с эксцентриками.
Достала шуруповёрт — брала на прошлой неделе на своей же базе, со скидкой для сотрудников. Вставила крестовую биту, притянула первую ножку. Шуруп пошёл криво, она вывернула его обратно и завела заново. Потом вторую, третью, четвёртую.
Перевернула столешницу, подняла стол, подвинула к стене, рядом с буфетом, выровняла по плинтусу. Подставила тумбу, вставила ящики.
Поставила лампу, включила. Положила в верхний ящик папку, придавила сверху коробкой с шурупами и задвинула ящик до щелчка.
— Рита, а ты дом не собираешься продавать? — поинтересовалась пожилая соседка Лидия