Я поставила пакет с курицей на стол и открыла нижний шкаф. На полке остался светлый квадрат без пыли.
В комнате работал телевизор. Сергей лежал на диване в носках, закинув ногу на подлокотник.
Серёж, комбайн где?
– В сервис отвёз, – сказал он, не оборачиваясь. – Гудел он у тебя. Не слышала, что ли?
Я не слышала. В воскресенье я месила на нём тесто на пироги с капустой, и он не гудел, а шёл так же ровно, как в феврале.
– В какой сервис?
– На Тельмана. Там у Генки с работы знакомый, берёт без очереди.
Я сняла с антресоли коробку. Мы её держали на шкафу, как держат все коробки, – вдруг гарантия. Внутри в своих пакетиках лежали насадки. Все четыре.
– Ты его в чём повёз?
– В сумке.
– А насадки?
– Марин, ну при чём тут насадки. Там мотор.
Комбайн я взяла в феврале. Годовая премия, премия за инвентаризацию и сверху немного с зарплаты. Тридцать четыре тысячи. До этого я три раза ходила на него смотреть, как ходят смотреть на щенка, которого ещё не решились брать.
Курица так и лежала в пакете. Я вымыла руки, достала кастрюлю, налила воды и поставила на большую конфорку, хотя ещё не решила, что буду делать.
– Талон на гарантию у нас в папке, – сказала я. – Там телефон сервисного центра.
– И что?
– Ничего. Позвоню, спрошу, за сколько сделают.
У него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, встал и вышел с ним в спальню, а дверь прикрыл. Говорил минуты три. Я слышала только «ну да» и «завтра решим», и ещё «не бери в голову».
– Кто?
– С работы.
Он никогда не закрывает дверь, когда звонят с работы.
Я достала из папки талон и положила на стол печатью вверх. Потом набрала номер и включила громкую связь.
Мужчина ответил на четвёртом гудке, спросил фамилию, поискал и сказал, что заказов на нас нет ни за эту неделю, ни за прошлую. И что на Тельмана у них ничего нет: адрес один, на Шоссейной, и работают они с десяти.
На кухне капал кран. Прокладку Сергей обещал поменять ещё в мае.
– У Лариски он, – сказал Сергей.
Я села на табурет напротив него.
– У Лариски.
– Ей печь надо. Она с зимы торты на заказ делает, а миксер у неё сгорел. Ей детей кормить нечем.
– И ты взял мой комбайн.
– Наш.
– Мой. Я его покупала.
Он прошёл на кухню и налил себе воды прямо из-под крана, хотя в холодильнике стоял кувшин с фильтром.
– Ты им три раза в год пользуешься. А она на нём зарабатывать будет.
– Воскресенье было три раза в год?
– Марин, ну хочешь, я тебе такой же куплю? Только попроще, без этих твоих насадок. Тысяч за восемь.
– За восемь я себе и сама куплю. Мне нужен мой.
Вода в кастрюле закипела и стала бить крышкой. Я выключила газ и так ничего в неё и не положила.
На полке остались две вмятины в клеёнке от ножек. Я потрогала их пальцем, и они не разгладились.
– В субботу он стоит на этой полке, – сказала я. – Или я еду за ним сама.
– Никуда ты не поедешь.
Он был прав. Я не поехала.
Через полчаса он собрался и ушёл в гараж. Он туда ходит по средам: протирает раму, качает колёса, что-то подкручивает. Возвращается всегда в хорошем настроении.
Я осталась одна, взяла телефон и набрала Ларису. Гудки шли долго, потом пошли короткие. Второй раз я набирать не стала. Ехать на Победу и вырывать комбайн из рук при её детях я не могла – и она это знала лучше меня.
Талон с печатью я убрала не в папку, а в свою сумку, во внутренний карман, где лежит проездной. Зачем – тогда и сама не знала.
Курицу я сунула обратно в холодильник, а сама пошла в спальню. Не скандалить. Посмотреть, сколько у нас отложено, если комбайн придётся брать заново.
***
Конверт лежал в шкафу под стопкой постельного, там, где и лежал с марта. Обычный почтовый, на нём моей рукой маркером – «сентябрь».
Он был пустой.
Деньги на отпуск мы третий год держим дома, а не на карте. С карты у меня утекает незаметно: доставка, подарки на работе, маме лекарства, – к августу на счету оставалось столько, что стыдно было считать. Наличные так не уходят. Восемнадцать бумажек по пять тысяч, я складывала их с марта, по одной-две после каждой получки.
От стопки белья пахло порошком. Я стояла с конвертом в руке и слушала, как в комнате смеются в телевизоре.
Потом вышла и положила конверт ему на колени.
– Серёж.
– Я знал, что ты сегодня найдёшь.
Он выключил телевизор. Сам, без напоминания. За девятнадцать лет он не сделал этого ни разу.
– У Лариски залог, – сказал он. – Витёк же ушёл, ты сама её туда перевозила. Хозяйке надо было за месяц вперёд и залог сразу. Иначе на улицу с детьми.
– Мы копили на море.
– Съездим в следующем году.
– Это мы и в прошлом году говорили.
– Ну что ты хочешь от меня, а? – Он развёл руками, и конверт съехал на пол. – Чтобы я сестре сказал: сиди на улице, у нас море?
– Я хочу, чтобы ты спросил. Один раз.
– Ты бы не дала.
– Может, и дала бы. Теперь не проверишь.
Он поднял конверт и положил на подлокотник, аккуратно, углом к углу. Аккуратный он у меня только с чужими бумажками.
– Я у Генки перехвачу до Нового года, – сказал он. – Отдадим до марта, и поедешь ты на своё море.
– Не надо у Витька.
– Почему это?
– Потому что в марте ты у него перехватишь на другую беду.
Он засопел и стал искать пульт, хотя пульт лежал у него под локтем.
В дверь позвонили. Нина с четвёртого, мы с ней третий год берём картошку у фермера в складчину: у неё машина, у меня погреб в гараже. Она принесла свою половину денег и с порога почуяла, что в квартире не так.
– Чего у вас?
Я рассказала. Коротко, без подробностей.
– Тридцать четыре тысячи за мешалку? – Нина села на банкетку в прихожей, не разуваясь. – Я тесто руками сорок лет.
– Ты руками. А я мешалкой хотела.
– Марин, вещь наживная. А мужик один.
– Комбайн тоже был один.
Она посмотрела на меня как на глупую, сказала, что зайдёт в субботу за банками, и ушла.
Я вернулась в комнату, взяла телефон и набрала Ларису при нём. Громкую связь включила сразу.
– Мариш, ну ты чего с претензией-то звонишь, – начала она с середины, как всегда. – Я, между прочим, не просила ничего. Серёжа сам предложил, я вообще ни у кого никогда ничего не прошу, ты же меня знаешь, я лучше на воде посижу.
– Лариса. Комбайн мой. Верни до субботы.
– Так он мне его подарил.
– Пусть дарит своё.
– Серёж, ты слышишь, как она со мной? – сказала Лариса куда-то мимо телефона. – И ещё, Серёж, ты завтра Данилку из секции заберёшь? Мне на вторую смену.
Сергей выхватил телефон и ушёл на балкон. Стоял там долго, отвернувшись к стеклу, и говорил тихо, а вернулся уже спокойный, будто это я звонила скандалить, а он всех помирил.
– Она вернёт, – сказал он. – Как встанет на ноги.
– Комбайн?
– Деньги.
Я ушла на кухню и сварила себе кофе в нашей машине. Она грохочет так, что в комнате не слышно телевизора, и под этот грохот хорошо ни о чём не думать. Кофе я выпила стоя, у окна.
Ночью он вставал. Я слышала, как в кладовке шуршит картон и двигают пылесос, и решила, что он ищет свой насос. Утром пылесос стоял не на месте, боком, и я задвинула его ногой обратно.
Днём я открыла на телефоне объявления. Хотела посмотреть, за сколько отдают такие же, только бэушные, – может, соберу до Нового года.
Третьим сверху стоял мой.
Тот же комбайн, та же крышка со сколом у ручки – я в марте уронила на неё банку с содой. Он стоял на клеёнке в мелкий подсолнух. Такая клеёнка была у Ларисы на кухне, я сама помогала ей эту кухню обживать в июле.
Двадцать четыре тысячи. Продавец – Лариса. Район – Победа.
Я развернула к нему экран, когда он резал хлеб.
Сергей читал долго. Потом отложил нож и позвонил.
Говорил он в основном «угу» и «ты подожди», и по этим «угу» я слышала всё. Что объявление она сейчас снимет. Что продала ещё вчера, вечером, парню на машине. Что Данилке нужна форма на секцию, а с тортами не пошло, заказов нет, кому сейчас торты.
Он положил телефон экраном вниз.
– Она говорила, печь будет, – проговорил он. – Я ей поверил.
– Я поняла.
Он сидел на табурете, потом собрал со стола крошки в ладонь и высыпал в раковину. Раньше их всегда сметала я. Мне стало его жалко, и от этой жалости я разозлилась сильнее, чем от всего остального.
– Мать умерла, ей четырнадцать было, – сказал он в раковину. – Я её из школы забирал. Три года, каждый день, до самого выпускного.
– Я знаю, Серёж.
– Ты ей больше не звони. Она и так на дне.
Вот и весь разговор. На дне была Лариса.
На остановке Света из моей смены выслушала меня, пока мы ждали маршрутку. Мы с ней восемь лет стоим на одной кассовой линии и восемь лет ездим на работу в одном автобусе.
– У тебя чек есть?
– И чек, и талон. Всё на мою фамилию.
– Так пиши заявление, Маринка. Это кража, натуральная кража. Тебе его за неделю вернут, ещё и деньги за конверт. Хочешь, вместе сходим, у меня зять там работает?
Я не написала. Не потому, что Лариску жалко. Просто не хотела быть в нашей семье той, при ком появилось слово «заявление». Я представила, как это будут вспоминать через двадцать лет за столом, и не смогла.
В обед позвонила сама Лариса. Голос был другой, мягкий, будто мы вчера пироги вместе пекли.
– Мариш, ты Серёже не говори, что я тебе звоню. Я отдам, честно. С декабря начну по пять тысяч.
– С декабря.
– Ну а откуда мне сейчас? Ты же понимаешь, я не от хорошей жизни.
– Я понимаю, – сказала я и отключилась.
Отпросилась я на два часа, сказала – в поликлинику.
В гараже пахло резиной и старым бензином, хотя машины у нас нет пятый год. Велосипед стоял под чехлом у стены, рядом с моими банками. Сергей взял его в позапрошлом году и ездит по субботам с мужиками вдоль реки, километров по сорок, а в будни вечерами накатывает один по набережной. Потом весь вечер рассказывает, у кого какая рама.
Я стянула чехол. Спицы были протёрты, цепь блестела. За два года он ни разу не забыл его смазать.
Я выкатила велосипед на улицу и повела за руль пешком, четыре квартала, мимо школы и рынка.
В комиссионном приёмщик покрутил педали, пощёлкал переключателем и поцокал языком.
– Два варианта. Ставим на комиссию: постоит месяц-полтора, продадим – отдадим за минусом нашего процента. Или выкуп сразу, но по нашей цене.
– Сразу.
– Тогда шестьдесят две.
– Хорошо.
Он посмотрел на меня ещё раз, будто ждал, что я начну торговаться. Я не начала. Паспорт, договор в двух экземплярах, деньги в кассе, пересчитала при нём.
Шлем брать отказались. Шлемы, сказал он, не принимаем: битый он или нет – не докажешь.
Я села на лавку у входа, поставила сумку на колени и просидела минут десять. Пахло разогретым асфальтом и чужой шаурмой из ларька. Мимо шли люди с пакетами, кто-то ругался с ребёнком. Мне не надо было никуда торопиться, и внутри было тихо и просторно, как в пустой квартире после ремонта.
Оттуда же я позвонила по объявлению и забронировала комнату в гостевом доме под Лоо. С девятого, на восемь дней. Хозяйке скинула предоплату с карты.
Шлем я повесила дома в прихожей на крючок. На видное место.
Он начал собираться около семи. Чёрная форма с зелёной полосой, перчатки, бутылка в подсумок.
– Марин, ключ от гаража где? В вазочке нет.
– У меня.
– Дай.
– Дам. Только ехать не на чем.
Он остановился в дверях комнаты с одной перчаткой на руке.
– В смысле?
– Я его продала. Сегодня. В комиссионный на Октябрьской.
Он засмеялся. Потом перестал.
– Ты шутишь.
– Договор в сумке. Посмотри.
Он посмотрел. Читал этот листок, наверное, минуту, а потом закричал так, что за стеной у соседей выключили воду.
– Шестьдесят две?! Он сто сорок стоил! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
– Понимаю.
– Да его любой бы с руками оторвал! Дала бы объявление, продала бы за сто!
– Объявление – это ждать. А мне надо было сегодня.
– Зачем сегодня?!
– Затем, что комбайн ты увёз в среду.
Он ходил по прихожей в велосипедных туфлях, и они цокали по плитке. Снял вторую перчатку, бросил на тумбу, поднял, снова бросил.
– Это моё! Я на него сам копил, я на обедах экономил!
– Оно куплено в браке. Общее. Ты мне это позавчера про комбайн объяснял.
– Это подло, Марина.
– Это как у тебя.
– У меня сестра с двумя детьми, а у тебя что? Полка пустая?
– У меня муж, который врёт мне про сервис на Тельмана.
Он остановился и вдруг сказал совсем другим голосом, тихо и зло:
– Я Лариске в субботу кофемашину обещал и десятку сверху. С чего мне теперь десятка, если я тринадцатую на свой же велосипед положу?
В прихожей стало очень тихо. Даже кран перестал капать, хотя он не переставал никогда.
– Какую кофемашину?
Он молчал.
Я пошла в кладовку. Коробка стояла за пылесосом, снятая с верхней полки и заклеенная новым скотчем крест-накрест. Сверху лежал пакет с зёрнами – тот, который мы берём по праздникам. Сквозь картон пахло кофе.
Кофемашину мы покупали на восемнадцатую годовщину. Вдвоём выбирали, полгода откладывали, и он тогда сказал: «Пусть будет одна вещь на двоих, но нормальная».
Я вынесла коробку в прихожую и поставила ему под ноги.
– Отвози. Прямо сейчас, она уже собрана.
– Марин.
– Скотч свежий. Ты её заклеил в ту ночь, когда я нашла конверт, – я слышала, как ты двигал в кладовке пылесос. Значит, ты и не собирался ничего возвращать. Ты просто ждал, пока я перестану спрашивать.
Он смотрел на коробку и молчал.
– Деньги за велосипед я не отдам, – сказала я. – Билеты куплены, за жильё внесено. Девятого я еду на море. Одна.
– Одна?
– Одна. А ты поезжай к сестре, будете вдвоём торты печь.
Он снял вторую туфлю. Сел на банкетку в своей чёрной форме, положил руки на колени, и я подумала, что сейчас он скажет что-то такое, после чего мне придётся всё это забирать назад.
Он не сказал ничего.
На следующий день он отпросился с работы и поехал на Октябрьскую выкупать велосипед. Вернулся через два часа, без велосипеда.
– Девяносто пять просят, – сказал он от порога. – За мой же.
– Так у них наценка. Они этим и живут.
– Ты хоть на секунду подумала, прежде чем?
– Три квартала думала. Пока его вела.
Он постоял, поставил велотуфли на тумбу, потом снял их оттуда и поставил на пол.
– Дай мне шестьдесят две, – сказал он. – Я тридцать три добавлю с тринадцатой, выкуплю и всё. И забудем.
– Это мои отпускные.
– Марин, это мой велосипед.
– Это был мой комбайн, – сказала я.
Он ушёл в комнату и до ночи смотрел телевизор без звука.
В субботу пришла Нина за банками. Про велосипед в подъезде уже знали: её сын видел, как я вела его мимо рынка, и, конечно, рассказал.
– Ты его на весь дом ославила, – сказала она, снимая с полки трёхлитровые. – Из-за железки мужика позорить.
– Он мою железку сестре увёз, и никто его за это не ославил.
– Так это же сестра. Родная кровь.
– Кровь родная, а копила я.
Нина поставила банки в сумку, сказала, что картошку привезут в среду, и ушла. На площадке она задержалась – я слышала, как она у лифта говорила кому-то: «Ну вот такая она у нас, Марина».
Коробка простояла в прихожей три дня. Я её обходила, а он через неё переступал.
Уехала я девятого. Восемь дней, гостевой дом в двух улицах от моря, во дворе абрикос и чужие дети на качелях. Я спала до девяти и ни разу никому не готовила.
Встречать Сергей не приехал, прислал сообщение, что на работе. Кофемашину он в итоге не увёз, она стоит на кухне, но он к ней не подходит – берёт с собой на смену растворимый в термосе. Про Ларису мы не говорим совсем.
Она мне не позвонила ни разу: ни осенью, ни на мой день рождения. Двадцать четыре тысячи у неё где-то разошлись, торты она так и не печёт, а Данилку из секции Сергей возит по четвергам.
В декабре у неё заканчивается съём. Сергей уже спросил – не в лоб, между делом, за ужином, – что я скажу, если Лариска с детьми поживёт у нас до весны. Я не ответила.
Иногда думаю, что надо было писать то заявление, как Света советовала.
Полку в нижнем шкафу я так и не заняла. Шлем я в конце концов переложила с крючка туда – единственное, что в комиссионном брать отказались.
Планы на лето