– Мать важнее, потерпишь, – сказал муж. Я выставила ему счёт за тарелку супа

– Ведро на подоконник поставь, там солнце.

Витя занёс его в кухню и опустил на пол у самой двери. Пошёл мыть руки.

Яблоки привезла Люба, моя сменщица. У неё сад в деревне, каждый сентябрь она тащит в аптеку по два ведра, одно моё.

– Кислые, – Полина откусила и положила яблоко обратно на стол.

– На повидло кислые и нужны.

В четверг пришёл счёт за её курсы. Подготовительные при педагогическом, второй семестр, девятнадцать тысяч восемьсот, оплатить до пятнадцатого.

– Вить, скинь двадцать на курсы.

– Вечером скину.

Вечером он смотрел хоккей. В пятницу я напомнила из ванной, он крикнул через дверь, что помнит. В субботу сказал то же самое, вытирая руки о полотенце.

Была у нас привычка: первого числа каждого месяца он открывал приложение и называл остаток вслух. Копили мы четыре года, он переводил со своей карты, я со своей, и первого он говорил цифру, а Полина хлопала в ладоши. Дурацкая затея, зато своя.

В октябре цифру он не назвал. Сказал: потом посчитаю.

– Открой приложение, – сказала я. – Прямо сейчас.

Он вытер руки, достал телефон и положил его на клеёнку экраном вверх. Не подвинул ко мне, просто отпустил.

Двенадцать тысяч четыреста.

Я считаю не деньгами, я считаю сменами. Смена – это двенадцать часов за витриной, к вечеру ноги гудят так, что тапки малы. Стоит она три тысячи двести. То, что лежало на этом счёте до октября, – двести шестьдесят смен. Моих и его.

– Где?

– У матери потолок сыпался, – сказал он. – Её сверху три раза заливали. Я разберусь, Мариш.

– Где деньги, Витя.

– В ремонте. Плитка, сантехника, бригада. Вытяжку ещё осталось поставить.

Полина стояла в дверях с яблоком и не жевала.

– Ты у меня спросил?

– А чего спрашивать. Мать одна. Ты бы всё равно сказала «подожди до весны».

– Я бы сказала «давай половину».

– Половиной там делать нечего. Плитку до половины стены не кладут.

– А курсы? – сказала Полина от двери. – Пап, там до пятнадцатого.

Он повернулся к ней и ответил спокойно, будто давно это решил:

– На бюджет поступишь. Голова есть.

Полина посмотрела на меня, положила яблоко на подоконник и ушла к себе. Дверь она закрыла тихо, и от этого было хуже, чем если бы хлопнула.

Он открыл холодильник, достал колбасу, которую я купила в пятницу, и стал резать её прямо на дверце, придерживая большим пальцем.

– Ну не голодать же, – сказал он.

Я взяла свой телефон. Накопительный открыла за две минуты, пока он ел: там три нажатия и код из смс. Перевела на него всё, что оставалось на зарплатной.

– С сегодняшнего дня моя зарплата остаётся у меня, – сказала я. – Продукты я покупаю на себя и на Полину. Твоё покупай сам.

– Три дня продержишься. – Он засмеялся, и не зло, а как над ребёнком, который объявил, что уходит из дома. Он правда так думал.

Через час он вернулся на кухню, постоял у чайника и сказал в сторону:

– Там на вытяжку не хватило. Восемь тысяч. Добавь, я с премии отдам.

Я даже не сразу поняла, что это всерьёз.

– Восемь тысяч, – повторила я.

– Ну да. Мастер второй раз приезжать не будет, у него график.

– Пусть не приезжает.

Он постучал костяшкой по столу, два раза, и вышел. Он не услышал ни слова из того, что я сказала пять минут назад. Ни одного.

Телефон он забыл на клеёнке. Экран засветился, потом ещё раз: свекровь прислала голосовое. Я нажала.

– Витюша, приезжайте в воскресенье, покажу, что сделали. И Мариночка пусть пирог свой испечёт, с капустой.

В понедельник Люба вытащила из-под прилавка термос и налила мне первой.

– Поезжай к ней и скажи: верните. У неё после гаража лежит, она же сама хвасталась – Кирюше на машину отложила. Младшему всё, старший пусть сам.

Кирилл – Витин младший брат. Ему тридцать восемь, они с Настей снимают двушку на окраине, и сыну у них четыре года.

– Она отдаст?

– Половину отдаст. Она свекровь, а не бандит.

Могла поехать. Три остановки на двойке, до обеда она всегда дома, сериал у неё в одиннадцать. Могла сесть на её кухне под клеёнчатой скатертью и сказать: Нина Фёдоровна, отдайте, что можете.

Не поехала. Дело не в том, что бесполезно. Просто я двадцать лет стою в её прихожей и что-то объясняю, и вставать туда ещё раз, теперь уже с протянутой рукой, я не стала.

Курсы я оплатила четырнадцатого, со своей карты. Взяла две лишние смены, за Наташу и за Любу, и в среду пришла домой в десять вечера.

Полина сидела на кухне с ноутбуком и не ужинала.

– Мам, я, наверное, не пойду на курсы. Так поступлю, на бюджет.

– Пойдёшь.

– У нас денег нет.

– У нас есть моя зарплата. – Я села и стянула тапки. – Курсы оплачены до января. Про остальное не думай.

Она кивнула и не поверила. Ей семнадцать, считать она умеет.

Витя пришёл в одиннадцать и спросил, что на ужин. Я сказала, что макароны и что кастрюля на плите моя.

Рабочую рубашку он бросил в корзину в четверг и ушёл к телевизору.

Я постирала своё и Полинино. Его синюю вытащила из барабана и положила обратно в корзину, поверх всего.

– Марин, рубашка где?

– В корзине.

– Так я её в стирку кинул.

– А я своё стирала.

Он постоял, посчитал что-то про себя.

– Понял. Ну и ладно.

Через день посчитал до конца.

– А матери твоей зубы кто ставил? – Он держал в руке пульт и не смотрел на меня. – Сто восемьдесят тысяч. С того же счёта. Ты спросила?

– Я тебе в тот же вечер сказала.

– Ага. Вечером. Когда уже заплатила.

Я вытерла руки и промолчала. В тот раз он тоже узнал после.

Он сел на табуретку и стал рассказывать про мать. Что заливали её трижды, что штукатурка упала в кастрюлю с супом, что она полгода молчала и подставляла тазы, а ему сказала только в июне, когда он привёз лекарства и увидел разводы на потолке. Что ей семьдесят четыре и она мыла пол в двенадцать ночи.

– Я в тот же день бригаде позвонил, – сказал он. – Я не думал вообще. Я трубку взял и позвонил.

В пятницу он поставил на стол мой пустой контейнер.

– Твой взял, свой не нашёл. И в воскресенье к матери едем, пирог испеки, она твой любит.

Я убрала контейнер в раковину.

– В воскресенье я работаю. Поменялась с Любой.

– Ты специально.

– Специально.

Потом я вынула из холодильника всё своё и переставила наверх. Ему оставила нижнюю полку и ящик для овощей.

– Твоя полка вот эта. Машинка одна на всех, кнопка одна, порошок себе купи. Стирать твоё я больше не буду.

– Ты понимаешь, что ты делаешь?

– Понимаю. Раньше надо было спросить, что понимаешь ты.

Полина вышла из своей комнаты в наушниках, сняла один.

– Пап, я тоже не поеду.

– Тебя бабушка ждёт.

– У меня пробник по русскому в понедельник. – Она надела наушник обратно. – На платное не поступают без курсов, а курсы я одна вытянула. То есть мама.

Витя посмотрел на меня так, будто это я её научила.

– Настроила всё-таки.

– Она сама считает. Я её этому не учила, она в меня.

Он ушёл в комнату и включил телевизор громче обычного. Через час свекровь позвонила ему и передала через него: раз мы не едем, она придёт сама, в воскресенье, к двенадцати.

Пришла она в половине первого, с пакетом.

– Смотри, Мариночка. – Она достала обрезок плитки и положила на стол. – Испанская. Витюша выбирал.

Плитка была серая, в мелкую крапину, тяжёлая. Полина повертела её и отдала отцу.

– Чайник горячий, кружки в шкафу, – сказала я и села напротив.

Свекровь подождала. Посмотрела на Витю. Витя посмотрел в окно. Потом она встала, налила себе сама и вернулась с кружкой, держа её двумя руками, как в гостях.

– Я своё пожила, мне много не надо, – сказала она. – Но помыться-то по-человечески хочется.

Она включила телефон и стала листать фотографии. Ванная. Ещё ванная. Кабина с матовой дверцей и кнопками сбоку.

– Сто двадцать тысяч, – сказала она с гордостью. – С гидромассажем.

– Сто двадцать? – Полина подняла глаза. – Бабуль, за кабину?

– Спину греет.

– У нас вытяжка на кухне с двадцать первого года не работает, – сказала Полина и вышла.

Свекровь проводила её взглядом и повернулась ко мне.

– Обиделись, значит.

– Считаем, – сказала я.

– Считать вы научились. – Она отпила чай. – Витюша, а ты в чём ходишь? Рубашка мятая.

– Он теперь сам стирает, – сказала я.

Она поставила кружку и посмотрела на плиту, потом левее, на полку.

– Мариночка, у вас микроволновка старая, вам всё равно новую брать. Отдайте Кирюше на первое время. У них голые стены, разогреть ребёнку нечего.

– Микроволновка останется здесь.

– Так она у вас гудит, я слышу.

– Пусть гудит.

– Мам, ну не сейчас, – сказал Витя от окна.

Свекровь помолчала и заговорила быстрее, будто торопилась выложить хорошее, пока его не отобрали. Что бригада работала честно. Что кухню тоже сделали, обои под покраску. Что Кирюша с Настей переедут в феврале, ребёнку нужна своя комната, и она отдаст им большую, а сама уйдет в маленькую, ей много не надо.

– Куда переедут? – спросила я.

– Ко мне. То есть к себе.

В кухне стало слышно, как в стояке шумит вода у соседей.

– Нина Фёдоровна. Квартира чья?

– Кирюшина, – сказала она спокойно, как про погоду. – Я в мае дарственную оформила, у нотариуса. Витюша знает.

Витя стоял в дверях кухни с обрезком плитки в руке. Он его так и не положил.

– Не знал, – сказал он.

– Как не знал, я же говорила.

– Не говорила.

Свекровь пожала плечами и стала объяснять, что Кирюше жить негде, что у него ребёнок и съём, а Витюша при своей квартире и при жене, и что делить тут нечего, потому что мать одна и все свои.

Я взяла плитку у него из руки и опустила в её пакет.

– Заберите. У нас класть некуда.

– Марина.

– И пирогов больше не будет, Нина Фёдоровна. Ни на праздники, никак. Не приезжайте с этим.

Она поднималась долго, придерживаясь за стол.

– Я первый раз за полгода пришла. Мне даже чаю не налили. – В дверях она обернулась. – Ладно. Не чужие, разберётесь.

На кухне остался запах её духов, сладкий, как леденцы от кашля. Я открыла форточку. Достала яблоко из ведра, съела стоя, у окна, и только тогда заметила, что плечи опустились. Первый раз за три недели.

Витя оделся и уехал к матери. Вернулся в одиннадцатом часу, дошёл до кухни не разуваясь.

– Дарственная с мая. Кирилл собственник. – Он сел. – Я эту плитку по магазинам выбирал. В чужую квартиру.

– В квартиру брата.

– Не начинай.

Он достал с антресоли спортивную сумку.

Собирал он молча, и молча это у него не получалось.

– Ты довела, – сказал он наконец. – Я в собственном доме квартирант. Полину настраиваешь.

– Полина сама всё видит.

– Тогда за квартиру пополам. Раз мы так живём.

– Хорошо. – Я взяла квитанции и посчитала вслух, при нём. – С интернетом – тринадцать двести. Половина – шесть шестьсот. Первого числа на карту.

Он ждал не этого. Он ждал, что я вцеплюсь в сумку.

– Ладно, – сказал он.

Дверь хлопнула так, что в серванте звякнуло.

Две недели я ему не звонила. Полина звонила, я не спрашивала о чём.

Деньги он перевёл первого, минута в минуту, и в комментарии к переводу написал: «за проживание». Я перевела их на коммуналку в тот же вечер, до копейки, и скриншот отправлять не стала.

В воскресенье Полина съездила к нему, к бабушке. Вернулась и разулась в коридоре молча.

– Ну?

– Там Настя шторы вешает. В большой комнате. – Она поставила ботинки ровно, носками к стене. – Бабушка говорила, что в феврале. Папа на кухне спит, ему бабушка на раскладушке стелет. И телевизор из кухни к ним унесли.

– Ел он что?

– Пельмени. Мам, там правда красиво.

– Я знаю, – сказала я.

В четверг приехал Кирилл – забрать из нашей кладовки коробки с остатками плитки.

– Марин, там две штуки. Витёк покупал, но клали-то нам, зачем им пылиться.

– Забирай.

– Поможешь донести? У меня спина.

Я держала дверь подъезда, пока он таскал коробки в машину. Он вспотел, поставил последнюю в багажник и сказал:

– Ты на него не дави. Он мужик хороший.

И уехал.

Прошёл месяц с того дня, как он ушёл. Позвонила свекровь. Сама, первый раз за всё время.

– Марина, забери его. Он у меня на кухне на раскладушке, ноги не помещаются. Мужчине в его годы так спать нельзя.

– У вас же теперь просторно. И кабина с гидромассажем.

– Марина.

– Он взрослый. Захочет – придёт.

Она сказала «ну, знаешь» и положила трубку. Больше она мне не звонит.

В субботу утром Витя стоял на площадке с сумкой. Не звонил, ждал, пока я выйду за хлебом.

– У матери Кирюха мебель завозит. Я на кухне на раскладушке сплю.

– Заходи, – сказала я. – Диван в зале. Постельное в тумбе, полотенце возьми синее, оно свободное. Еда твоя, стирка твоя, за квартиру половина.

– Мы что, соседи теперь?

– Пока да.

Он занёс сумку, посмотрел на ведро с яблоками, которое так и стояло у двери, и переставил его на подоконник. Потом надел куртку и пошёл в магазин. Сам. Первый раз за двадцать лет.

Вернулся с пельменями и майонезом.

Гречку он сжёг в среду. Залил воды на глаз, накрыл крышкой и ушёл к телевизору.

Горелым пахло до пятницы, даже в комнате у Полины. Кастрюлю он замочил, потом скрёб ложкой, потом вынес на балкон, и она там стояла, чёрная внутри, а я мимо ходила вешать бельё и не трогала.

– Мам, у него рубашка села, – сказала Полина. – Он на девяносто стирал.

– Покажи ему кнопку.

– Уже показала.

Он учился. Пельмени, яйца, макароны с сосиской. Купил себе кетчуп и поставил его на свою полку, отдельно, будто кто-то покушался. В воскресенье съездил к Кириллу собирать шкаф в детскую – тот позвонил и попросил, у него шуруповёрт сломался. Вернулся к ночи, поужинал пельменями и лёг.

Я не сказала ни слова. Про Кирилла я вообще больше не говорю.

В подъезде меня поймала Зоя Петровна.

– Марин, он у меня под окном на лавке сидит, курит по полчаса. Ты бы покормила.

– Пусть посидит.

– Ты у меня картошку когда заберёшь?

– В субботу.

В пятницу он привёз вытяжку. Не спросил, не предупредил, внёс коробку и поставил её на стол между тарелками.

– Пятьдесят пятая. Как ты хотела.

Ставил он её до ночи. Сверлил, ронял дюбели. Дважды ходил к Зое Петровне за уровнем. Полина держала фонарь и подавала отвёртки. Когда включили, тяга пошла, и над плитой перестало пахнуть вчерашним.

– Ну? – сказал он.

– Спасибо. Хорошо работает.

– И всё?

– И всё. Полка твоя, стирка твоя, за квартиру половина. Вытяжка тут ни при чём.

Он смотал провод, убрал дрель в коробку и ушёл в зал. Утром его тарелка из-под пельменей стояла в раковине немытая, ровно посередине.

На третьей неделе он подошёл на кухне и встал рядом, пока я мыла банки под повидло.

– Мариш, ну хватит уже. Свари нормально поесть. Я на работе с семи.

– Я варю. Себе и Полине.

– Я деньги в дом принёс, между прочим. Шесть шестьсот.

– За квартиру. Это не в дом, это за квартиру.

– Ты меня в чужого превратила, – сказал он громко, чтобы слышала Полина. – Обратно потом не соберёшь.

– Я тебя не превращала. Ты сам вынес всё, что мы четыре года складывали, и не оглянулся.

Он взял со стола ключи и вышел на лавку.

Вечером в четверг я сварила гороховый, на копчёных рёбрышках. Запах стоял такой, что соседка снизу потом спрашивала рецепт. Полина накрыла на двоих.

Он пришёл в семь, разулся, снял куртку и остановился в дверях кухни. Постоял. Потянул носом.

– Марин. Налей тарелку.

Я поставила кастрюлю на подставку.

– Сто рублей, – сказала я.

– Чего?

– Тарелка супа – сто рублей. С хлебом.

Полина положила ложку.

– Мам. Это уже перебор.

– Двести шестьдесят смен, Полин.

Он смотрел на меня и ждал, что я засмеюсь. Я не засмеялась. Тогда он вынул кошелёк, достал сотню и положил её на клеёнку у сахарницы, аккуратно, разгладив ладонью.

Я налила полную, с рёбрышком. Хлеба отрезала два куска.

Он ел и не поднимал глаз, и доел до дна, и не сказал спасибо.

Два месяца прошло с того четверга. Сотни я складываю в коробку – это не мои деньги, это счёт. Там уже тысяча триста.

Цену он спрашивает с порога, ещё в ботинках. Иногда разворачивается и жарит себе пельмени, а иногда платит и садится. Про накопления мы не говорили ни разу, и он не извинился ни разу.

В июле Полина подаёт документы. К августу нужно сто тридцать тысяч, у меня двадцать восемь. Витя сказал, что выйдет в ночные. Пока не вышел. Кирилл зовёт на новоселье, и Витя собирается идти, ищет, что подарить.

Повидла из тех яблок вышло девять банок. Шесть мы съели, а три я убрала на верхнюю полку, куда без табуретки не дотянуться.

Один раз ночью я подумала, что с сотней перегнула.

Жёстко я с ним или по заслугам?