Конверт лежал на кухонном столе, надорванный наискось. Штамп нотариальной конторы, фамилия её, а в отчестве опечатка — Сергевна, без второй «е». Ключи Нина так и держала в кулаке, хотя разулась ещё в коридоре.
— Вскрыл, конечно. У нас в семье секретов нет.
— Читай сам, раз вскрыл.
— Да прочитал уже. Вызывают тебя. Наследственное дело, Ершова Клавдия Петровна. Это кто вообще?
— Тётя Клава. С Дзержинского. Мамина подруга по фабрике.
Виктор подвинул листок пальцем на край стола.
— Померла, что ли?
— В марте. Мне Раиса с её площадки звонила.
— И ты молчала.
— Я говорила. Ты футбол смотрел.
Он налил себе воды, выпил стоя.
— Не езди. Знаю я эти дела. Наследство — это чьи-то долги. Примешь, а потом бегать будешь по инстанциям доказывать, что ты не верблюд. Всё.
«Всё» у Виктора означало конец разговора. Не согласие, не отказ — выключатель. За тридцать два года Нина слышала это слово столько раз, что перестала считать. Один раз только попробовала после «всё» продолжить — на его пятидесятилетии. Копила из квартальных, купила часы за одиннадцать тысяч, обычные, с металлическим браслетом. Он открыл коробку, посмотрел, закрыл.
— Одиннадцать тысяч. Ты у кого спрашивала? Деньги общие. Носить не буду. Всё.
Часы восемь лет лежали в шкафу на верхней полке, под простынями. Нина доставала простыни и видела угол коробки. И задвигала обратно.
Она сложила письмо вчетверо и убрала в сумку.
— Слышала я. Всё так всё.
К нотариусу она поехала в четверг, отпросившись на два часа. Сказала на работе — в поликлинику. Соврала легко, сама удивилась.
Контора была на втором этаже над магазином. Лестница узкая, на площадке пахло краской.
— Завещание от двенадцатого марта две тысячи девятнадцатого года, — нотариус разложила бумаги. — Ершова Клавдия Петровна завещает вам квартиру на проспекте Дзержинского. Сорок шесть квадратов, две комнаты, пятый этаж. Наследников по закону нет, обязательной доли нет. Родства между вами тоже нет, поэтому пошлина по повышенной ставке, шесть десятых процента. Кадастровая два миллиона триста сорок, значит четырнадцать тысяч сорок рублей. Плюс за услуги правового характера девять двести. Шесть месяцев со дня смерти у вас есть, до сентября успеваем спокойно.
Нина кивала. Цифры она понимала лучше, чем всё остальное, что происходило в этой комнате.
— Долги по квартире есть?
— По коммуналке тридцать восемь с чем-то. Управляющая уже присылала. Долг перейдёт к вам вместе с квартирой, в пределах её стоимости.
— Понятно.
— И вот ещё. — Нотариус достала белый конверт, заклеенный, помятый по углу. — Клавдия Петровна оставила вместе с завещанием. Просила передать тому, кто придёт.
Нина распечатала его прямо на лестничной площадке, потому что до дома было сорок минут, а сорок минут она ждать не могла. Почерк крупный, косой, с нажимом.
«Ниночка, если тебе это читают, значит меня уже нет.
Ты одна ко мне заходила не по делу.
Помнишь, тебе было восемь, ты мне на день рождения принесла три конфеты и одну развернула сама, потому что боялась, что несвежие. Я тогда полвечера смеялась, а потом сидела и ревела.
Квартира твоя. Живи или продай, мне уже всё равно.
Только не отдавай тем, кто будет просить. Просят всегда у тех, кто отдаёт.
Клавдия Петровна».
Нина стояла, пока снизу не поднялись двое с папками. Сложила листок, убрала в конверт, конверт — во внутренний карман сумки, на молнию. Дошла до остановки, троллейбус подошёл сразу, но она его пропустила и купила в киоске пломбир в вафельном стаканчике. Съела на скамейке, до самого дна.
Последние три года она приезжала к тёте Клаве раз в полгода. Привозила таблетки, сидела час, поглядывала на часы. Всё некогда было.
Документы она спрятала на работе.
В бухгалтерии стоял старый сейф, ключ от него был у неё и у директора, а директор туда не заглядывал с девятнадцатого года. Нина сложила копию завещания, свой экземпляр заявления о принятии наследства и письмо в картонную папку, подписала на корешке «Акты сверки, 2019» и поставила между такими же.
Дома Виктор спросил, чего это её в обед на месте не было, звонил на городской.
— В налоговую вызывали. По старым отчётам.
— Тебя-то зачем?
— Я эти отчёты сдавала.
Он поверил сразу. Слово «налоговая» в этом доме означало то же, что «нельзя», — дальше не спрашивали.
Нина мыла посуду и слушала себя. Внутри было тихо и подобрано, как в кабинете после уборки, когда все ушли.
Артёму она позвонила в воскресенье сама, не дожидаясь его звонка.
— Мам, случилось чего? Ты ж всегда ждёшь, пока я наберу.
— Ничего не случилось. Тём, мне квартира досталась. От тёти Клавы, ты у неё в детстве на балконе спал.
Он помолчал секунды три.
— Ничего себе. Двушка?
— Двушка. На Дзержинского.
— Мам, это круто. Правда круто. — И сразу, без паузы: — А она сколько стоит примерно?
— Не смотрела.
— Ну там миллиона четыре, наверное. Слушай, а батя что говорит?
— Батя не знает.
Пауза стала длиннее.
— Мам, ну ты чего. Он всё равно узнает.
— Узнает. Только не сейчас.
— Мам.
— Тём, я тебя прошу.
— Да не скажу я, не скажу.
Отцу он позвонил в среду.
Нина поняла это по клубнике.
Виктор пришёл со смены с пластиковым лотком, поставил на стол, снял крышку. Клубника была ранняя, крупная, из тех, что лежит по шестьсот с лишним за килограмм и которую он двадцать лет называл крашеной травой для дур.
— Тебе. Ты любишь.
— Спасибо.
Он подошёл сзади и положил руку ей на плечо. Ладонь тяжёлая, тёплая, чужая. Он не трогал её просто так лет пятнадцать.
— Нинуш, ты чего худая такая стала.
Нинуш. Так он говорил в девяносто пятом, когда они снимали угол на Кирова и Артём спал в ящике от комода.
— Нормальная я.
— Садись, ешь. Посуду сам помою.
Он вымыл. Плохо, с разводами, но вымыл. Потом сел напротив и сказал, что надо кое-что решить спокойно, по-семейному, потому что дело серьёзное, оформлять надо грамотно, а он как раз узнал у мужиков хорошего человека.
— Витя, я ещё в наследство не вступила.
— Ну так тем более. Пока то, пока сё. Заранее надо.
Нина взяла ягоду, откусила половину. Клубника была никакая, водянистая. Трава и есть.
Людмила пришла в субботу с утра, без звонка, с двумя пакетами, из которых торчала зелень.
Сестра Виктора, старше его на пять лет, на пенсии пятый год, подрабатывает вахтёром в общежитии. Считает себя человеком прямым и сообщает об этом в первые три минуты любого разговора.
— Нинок, ты сядь. Я человек прямой, я как думаю, так и говорю, ты меня знаешь.
— Знаю, Люд.
— Так-то я не лезу. Но тут дело семейное.
Виктор стоял у плиты спиной, ставил чайник и не оборачивался.
— Витька мне всё рассказал. Я рада за вас. Только надо по-человечески. Что в семью пришло — то семейное. Так испокон веку.
— Люд, это не в семью пришло. Это мне тётя Клава оставила.
Людмила опустила пакеты на пол и села так, что стул скрипнул.
— Ой, ну ты чего как маленькая. Ты сама-то чья? Витина. Значит, и квартира Витина. Ты тридцать лет за ним как за каменной стеной, он тебя кормил, а ты теперь отдельно жить будешь?
— Меня кормила оптовая база сантехники. Тридцать один год. С восьми до пяти.
— Кормила она её. А в двухтысячном кто? Ты полтора года лежала, по стенке ходила, Витька на двух работах, я ему передачи носила. Забыла?
— Не забыла.
— Ну вот. — Людмила взяла из лотка клубнику, сунула в рот целиком. — Как Матроскин говорил: совместный труд для моей пользы, он объединяет. Мультик-то помнишь? Правильный кот. Всё в дом.
Виктор наконец обернулся.
— Люд, ты полегче.
— А чего полегче? Я правду говорю. Ты, Нинок, не обижайся, я ж не со зла. Я тебе как родная.
Артём позвонил во вторник, в двенадцать сорок, когда Нина закрывала месяц.
Он звонил по воскресеньям, между семью и восемью. За восемь лет в Москве — ни разу в будни.
— Мам, ты сильно занята?
— Я на работе.
— Я быстро. Мам, я не лезу, это ваше с отцом, я вообще не вмешиваюсь. Но если квартиру всё-таки продавать, нам бы с Кристей на взнос. Миллион двести. Мы ж не просто так, у нас в ноябре ребёнок, ипотека семейная под шесть, но без взноса не дают. Отдадим потом.
Нина смотрела в монитор, на разницу в четыреста двенадцать рублей, которую искала третий час.
— Тём, а хочешь — живите тут.
— Где тут?
— В квартире тёти Клавы. Она пустая. Я туда перееду, а вы приезжайте, две комнаты, места хватит. И платить никому не надо.
— Мам, ты серьёзно? В Ярославле? У меня работа в Москве.
— Работа везде есть.
— Мам. — Голос у него стал такой, каким разговаривают с бабушками в очереди. — Ты подумай, что говоришь. Мне тридцать лет. Я обратно не поеду.
— Тогда не знаю, чем помочь.
— Понял. Ладно.
Трубку он положил первым. Четыреста двенадцать рублей нашлись через двадцать минут — накладная от восьмого прошла дважды.
Бланк лежал на кухонном столе в пятницу вечером. Один листок с принтера, сверху шариковой ручкой: «11:00, Свободы 22, Морозова».
Нина прочла. Доверенность. С правом ведения наследственного дела, регистрации права, продажи, получения денег, подписания договоров и актов. Три года. С правом передоверия.
— Витя.
— А, увидела. — Он зашёл, вытирая руки о футболку. — Записал тебя на понедельник. Зачем тебе мотаться, Нинуш. У тебя отчёты. Я сам всё сделаю, я мужик, со мной по-другому разговаривают.
— Тут право передоверия.
— И чего?
— Того, что ты можешь передоверить кому угодно. Хоть Люде, хоть мужикам своим.
Виктор сел. Говорил спокойно, даже ласково, и от этой ласковости у Нины внутри всё встало ровно, как столбик цифр.
— Нин, ну сама подумай. Ты пароль в банк по бумажке вводишь, я видел. Ты в позапрошлом году за свет дважды заплатила, потом три месяца перерасчёт выбивала. Машину так и не научилась водить. На одном стуле тридцать лет сидишь, тебя даже главным не поставили. Зарплата шестьдесят одна тысяча. Ну куда тебе четыре миллиона? Разведут и не поморщатся.
— Я тридцать один год свожу балансы.
— Ну и своди дальше. На здоровье. Это ж не то же самое.
— Это ровно то же самое.
Он махнул рукой и ушёл в комнату. Оттуда сказал:
— В понедельник в одиннадцать. Отпросись.
В понедельник Нина не отпросилась.
Пришла в шесть, разулась, поставила сумку. На кухне сидели двое — Виктор и Людмила, и по чашкам было видно, что сидят давно.
— Ты где была?
— На работе.
— Морозова полдня ждала. Ты что творишь?
Нина достала из сумки папку с корешком «Акты сверки, 2019». Положила на стол и села.
— Витя, доверенность подписывать не буду. И продавать не буду. Я туда перееду.
Людмила всплеснула руками.
— Здрасьте приехали.
— Имущество, полученное по завещанию, — сказала Нина, — совместно нажитым не является. Тридцать шестая статья Семейного кодекса. Ни при каком разделе оно не делится. Хочешь — сходи к юристу, он тебе то же самое скажет за две тысячи.
Виктор побагровел.
— Да я знаю, что по закону! Ты мне по совести скажи. По совести как?
Нина открыла папку. Внутри лежали две общие тетради в клетку, одна потрёпанная, с загнутыми углами, вторая поновее.
— По совести — вот.
— Это что?
— Это я считала. С девяносто четвёртого.
Он взял верхнюю, открыл наугад. Столбики. Даты. Суммы.
— Апрель одиннадцатого года, — сказала Нина, не заглядывая. — Тебе зубы, семьдесят восемь тысяч, с моей квартальной. Июль шестнадцатого, взнос за машину, сто восемьдесят, мои отпускные. Двадцатый, Артёму на съём, двадцать пять в месяц, одиннадцать месяцев. Двадцать второй, Люде на больницу сорок. Двадцать третий, кухня, из двухсот четырнадцати мои сто девяносто.
Людмила открыла рот и закрыла.
— Ты чего, всё это писала? — тихо спросил Виктор. — Тридцать лет писала?
— Тридцать два. И вот тебе итог, раз по совести. Ты в дом принёс одиннадцать миллионов четыреста. Я — девять двести. Ты больше. На два двести.
— Вот! — Он даже привстал. — Слышала, Люд? Я больше!
— Больше, — согласилась Нина. — Я и не спорила никогда. Только квартиру мне оставили не за деньги.
Людмила подвинула лоток на середину стола, и в кухне стало слышно, как у соседей сверху двигают стул.
— Нин. — Виктор сел обратно. Голос сел тоже. — Нин, я триста тысяч у Люды взял. Отдал Артёму на взнос. И семьсот в кредит, на пять лет. Машину взял в апреле. Я ж думал.
— Что ты думал?
— Что продадим. Что нормально всё будет.
— Ты взял кредит под чужую квартиру.
— Она не чужая! — заорал он. — Она наша!
— Она моя. Кредит твой. Оформлял ты, машина на тебе. Общим долгом его признают, только если докажешь, что деньги пошли на нужды семьи. Иди докажи, что «Гранта» тебе нужна была на семью.
Людмила поднялась.
— Нинок, ты нас сейчас всех под нож.
— Я никого не под нож, Люд. Я просто не даю.
— А ты подумала, что человек без денег остался? Он двадцать одну тысячу в месяц платить будет с сорока пяти!
— Подумала.
— И что?
— И ничего.
Виктор сказал, глядя в стол:
— Тогда я на нашу квартиру подам. Поделим. Половину заберу.
— Дели. Половина твоя, половина моя. Хоть завтра подавай, мешать не буду.
Он ждал, что она заплачет или закричит. Она встала, закрыла папку, взяла её под мышку и пошла собирать сумку.
Собиралась сорок минут.
Две смены белья, халат, зарядка, коробка с документами, тетради. Открыла шкаф, вытащила стопку простыней — под ними лежала картонная коробка с металлическим браслетом внутри. Нина подержала её в руке, положила обратно и накрыла простынями ровно так, как было.
Виктор стоял в дверях.
— Нин. Ну хорош. Погорячились оба.
— Я не горячилась.
— Куда ты на ночь глядя.
— На Дзержинского.
— Там ремонта нет, там бабкино всё.
— Значит, бабкино.
Такси через мост — триста восемьдесят рублей.
Дверь открылась туго, замок пришлось дёрнуть на себя.
В квартире пахло пылью и старой мебелью. Нина обошла обе комнаты, включила свет на кухне — лампочка мигнула и загорелась. В коридоре на гвоздике висел ключ от почтового ящика на верёвочке.
Она поставила сумку, открыла кран в ванной. Кран закашлял, пошла ржавая, потом чистая. Смеситель подтекал у основания, надо менять прокладку.
Нина умылась. Долго, несколько раз, набирая полные ладони. Выпрямилась — и оказалось, что вытереться нечем. Ни одного полотенца, ни в ванной, ни на кухне. Она вытерла лицо рукавом кофты и пошла в магазин.
Хозяйственный работал до девяти. Взяла махровое, серое, за четыреста восемьдесят, и вафельное за сто девяносто. И губку. И соду.
В очереди позвонила Людмила.
— Нинок, ты там как устроилась?
— Нормально.
— Слушай, я чего звоню. Витька мои триста отдавать не хочет. Говорит, у Тёмки они. А Тёмка трубку не берёт вторую неделю, ни ему, ни мне. Витька машину на продажу выставил, ему пятьсот девяносто дают, а брал за семьсот с копейками. Вот такие дела.
— Понятно.
— Ты б с сыном поговорила.
— Люд, он и мне не звонит.
— Нинок. — Голос стал жалобный. — Я ж эти триста с гаража выручила. Мне копить негде.
— Знаю.
— Ну и?
— Ну и всё, Люд. Мне в кассу.
Нина расплатилась и пошла обратно через двор, мимо песочницы, где кто-то оставил детское ведёрко.
Дома разрезала пластиковую стяжку на этикетке кухонным ножом. Вафельное повесила на кухне, на гвоздь. Махровое отнесла в ванную, повесила на крючок, потом вымыла под ним руки и вытерла.
Полотенце было новое, жёсткое, вода не впитывалась, а размазывалась по ладоням. Нина потёрла пальцы сильнее, ещё раз, пока они не стали сухими. Повесила обратно, поправила край, чтобы висело ровно, и пошла в комнату разбирать вторую сумку.
Будешь дерзить – выгоню из дома